Вторжение
Шрифт:
– Неправильные глаголы, – объявила Леся тему урока, открывая учебник, и добавила: – Неправильные, как вся моя жизнь…
Не знаю, что я там себе навоображала: пижамная вечеринка, заплетание друг другу косичек и какао с маршмеллоу, – я даже не знала, что это, слышала название в американских фильмах, – но точно не ожидала сцепленных рук, дергающегося подбородка и взгляда, от которого хотелось удавиться на месте. Лицо ее было бескровное, такого белого цвета, что кажется, лизнешь и почувствуешь вкус молочного коктейля.
– Ты в порядке? – спросила я.
Искусственная фраза из кино: «Are you ok?» Ничего лучше я придумать не смогла.
– Напомни: на чем мы остановились в прошлый раз? – Леся не ответила на мой вопрос, уставилась в учебник, но вряд ли ее занимали
Что, если?.. Что, если все из-за меня? Вчера, на пляже, когда она вернулась, отжимая рыжие волосы, усыпанная каплями, сверкающими на солнце, я решила пошутить:
– Камикадзе выползают на отмель, – сказала я, но тут же осеклась, вспомнила, почему в голове весь день крутится песня «Ночных снайперов». Ну, конечно, она пела ее утром, в ванной.
Леся посмотрела на меня как-то странно и молча укуталась в полотенце.
Я всегда все порчу.
– Лесь, если я что-то не то сказала… – протянула я, схватившись за ручку кружки, как за спасательный круг, потому что больше нечем было занять дрожащие пальцы.
– Что? – Леся с трудом сфокусировала на мне взгляд.
– Если я что-то не так сделала…
– Ох, Варь. – В ней будто что-то сломалось, та последняя струна, которая держала ее спину навытяжку, и она бессильно опустила голову на руки.
Леся казалась такой беспомощной, ослабевшей. Почти ребенком. Она плакала, беззвучно плакала прямо передо мной, а я не знала, что сказать, что сделать, чтобы это прекратить.
– Мы с матерью снова поцапались, – проговорила Леся, поднимая голову.
Дура, какая же я дура. Выдохнула.
– Понимаю, – кивнула я. – Мы с моей постоянно…
– Вчера она напилась, а утром хотела за руль сесть, чтобы везти Польку на дачу. Я на нее наорала. О безответственности и все такое. А она мне: чья б корова мычала? Безответственно трахаться без презерватива в шестнадцать. Поехали они на электричке, уговорила все-таки. Но мне страшно.
Хотелось дотронуться до ее руки, сказать, что все будет хорошо, – набор банальностей, подсмотренных в кино. Откуда еще мне было знать о реальной жизни?
– Понимаю… – сказала я.
– Нет, Варь, – Леся покачала головой. – Не понимаешь.
Было бы легче, объяснимее, привычнее, если бы она ходила по кухне из угла в угол или теребила бы в руках учебник, крутила карандаш, да что угодно, хотя бы отвернулась. Но она просто сидела, позволяя слезам капать на скатерть, и говорила:
– Я знаю, что должна остаться. Здесь, с Полькой. Напоминаю себе каждый раз: ты – мама, ты – мама. Варь, я каждый день себе это напоминаю, не поверишь. Но я не могу. Не хочу оставаться. Ненавижу себя за это, но не хочу. Не могу застрять в этом чертовом городе.
В чертовом городе, на чертовом колесе. Почему-то я вспомнила мотылька, который отчаянно бил тонкими крыльями, попав на липкую ленту вместе с черными мухами. Я могла бы оторвать ему крылышки, не сомневаясь, ни минуты не сомневаясь, только бы он остался.
– И я не могу забрать Польку с собой, – проговорила она.
– Ну, может быть, потом, после выпуска?..
– Нет.
– Почему?
Леся молчала, но потом все-таки решила произнести это вслух:
– Ей нужна нормальная мать.
– Но…
– Ты же знаешь, Варя. Ты же все поняла.
What if I say I'm not like the others? [31] Наверное, я поняла с самого начала. По телу от низа живота до диафрагмы будто полоснули чем-то острым, в горле застрял комок, знакомый комок, и стало больно глотать. Леся вытирала мокрые щеки каким-то детским жестом, а я едва дышала.
– Ну вот, всегда хотела быть той девчонкой, о которой говорят: она никогда не жалуется. Никто не видел, как она плачет, – Леся попыталась улыбнуться. – Теперь уже поздно, ты видела.
31
Что, если я скажу, что я не такой, как все?
– Я никому не расскажу, – проговорила я чуть слышно.
– Возможно, мне придется тебя убить.
На холодной
батарее сушились забытые вязаные носочки с вышитыми утятами. Леся сняла их с трубы и натянула на ладони, так и сидела, с детскими носками на руках, будто грелась.– Если мать узнает, на пушечный выстрел не подпустит меня к Польке.
Леся шмыгнула носом. На голубой скатерти, изрезанной ножом, блестели капли ее слез.
– А ты… когда ты поняла?.. – спросила я.
– Не помню. Помню только, что испугалась. Мне кажется, я и с Игорем начала встречаться, лишь бы быть как все. Придумала себе любовь, правильную и достойную, и сама в нее поверила. Отыгрывала роль. И доигралась. – Леся изобразила в воздухе пузо. – А когда вырвалась отсюда, поняла, что можно жить по-другому. Честно. По крайней мере, с самой собой.
Ком в горле все еще мешал глотать, ладони вспотели. Мне было страшно сказать хоть что-то. Хотелось кричать, но я молчала, слушала.
– На первом курсе я встретила ее. Мы в группе переводили коротенький рассказ про влюбленных старичков, которые оставляли друг другу записки с буквами SHMILY. Везде: в сахарнице, под подушкой, писали их на пыльной поверхности полки. А когда первой умерла старушка, SHMILY было написано на ее траурном венке. See How Much I Love You [32] . Трогательно до невозможности. Парни, конечно же, придумали свой вариант: Shit Happens Meanwhile I Lick You [33] . Но она… Она не смеялась. У нее глаза были на мокром месте. Такая серьезная, прям как ты, – улыбнулась Леся. – Я не хотела больше притворяться. А она написала помадой на зеркале SHMILY, и я поняла, что эти буковки для меня. Звучит до ужаса пошло и сопливо, если не знать, что это было зеркало в общем душе общаги, страшненькое, засиженное мухами. И если не знать, что она написала это не помадой, а собственной менструальной кровью. Fucking crazy [34] . Весь этаж тогда получил по шее от уборщицы, она подумала, что надпись неприличная.
32
Смотри, как сильно я тебя люблю.
33
Дерьмо случается, пока я лижу тебя.
34
Долбанутая.
Леся помолчала, улыбаясь, потерла щеки руками в носках, а я боялась нарушить тишину. Если долго сдерживать слезы, сводит челюсть, и зубы болят, оттого что сжимаешь их сильно-сильно.
– Мы сбегали с пар, мы внаглую держались за руки, мы надевали одинаковые футболки, мы переводили Сару Уотерс, мы носили кольца на больших пальцах. Мое было «кольцом настроения», помнишь такие? Вроде оно меняет цвет в зависимости от температуры тела, и мне казалось, что мое должно постоянно гореть огнем, хотя, если честно, оно всегда было одинаково зеленым. Мы хотели заявить всему миру: да, мы такие. Вернее… Я думала, нам обеим этого хотелось, но… Все изменилось после папиных похорон. Мне кажется, я была слишком счастлива для чужой смерти. Меня не было две недели. Когда я вернулась, заметила синяки на ее бедрах. Знала, что у нее строгий отчим, подумала на него. Оказалось, она сама это делала. Наказывала себя.
Невольно я посмотрела на икону Божьей Матери, что висела над телевизором. Глаза ее, большие и темные, глядели ласково, без упрека.
– Что случилось потом? – спросила я.
Леся пожала плечами, вздохнула.
– Потом… Потом она узнала, что у меня есть ребенок.
– Разве это что-то меняет?
Леся уставилась на меня так, будто видела первый раз.
– Неправильно. «Неправильно» – вот что она сказала. Я думала, что не переживу. Умру. Даже о Польке не вспоминала, противно… Только о себе и думала. Но, как видишь, я не умерла. – Леся усмехнулась и покачала головой. – Прости, что выливаю все это на тебя, но… Мне больше не с кем поделиться.