Второе Пришествие
Шрифт:
А события вокруг развивались стремительно. Появилась и прокатилась по всей Европе своеобразная мода: ношение красного цвета, пионерских галстуков, даже резко набрали популярность прически в советском стиле. Во всех магазинах хитом продаж были туфли-лодочки, монотонные блузки. А уж кепки, кепки!!! Даже в Москве времен впавшего в недоверие мэра Шаца они не пользовались такой популярностью, как то было сейчас. Тут можно вспомнить небывалую популярность маек с изображением Че Гевары, которые носили далекие от коммунистических идей люди, и 'Капитала'-то в руках не державшие! Но есть образ, к которому хотелось быть причастным, и становилось не важно, за что боролся Че. И не важно, за что боролся в свое время Ленин, и даже неважно, какая была мода в его время! Советская тематика уже вышла на передний план в начале десятых, когда в обществе накопился и назрел необходимый и достаточный уровень ностальгии; но здесь и страна, и отношения между людьми, при всех экономических особенностях, не сильно отошли от советскости, особенно в своих стереотипах. Ленин как светлый образ совместил в себе и ностальгию о сильной стране (которую мы потеряли!), и европейскость, ведь изначально мода накрыла Европу. Европу мода накрыла, опять же, именно из-за чудесного воскресения, где все восприняли это событие, как прорыв науки, как первую ласточку. Никто не говорил: 'Коммунисты - слуги дьявола, восставшие против церкви, и их темный лидер, вожак, который стал их культом, восстал из мертвых под зовом их голосов!'
Именно к такой категории людей относился и Егор; случайно затронув этот вопрос в разговоре с ним, Антон натолкнулся на привычное сопротивление.
– Да я что, идиот, верить всему? Мало ли чего в этом вашем интернете напишут никому неизвестные люди. Захотел - написал. Ленин. И что теперь? Кто это вообще такой? Да ерунда все это. Похитили его тело, а теперь будут спекулировать на этом. Да, может, там давно уже и не Ленин лежал? Нам, помниться, вон один преподаватель рассказывал, что был взрыв в семидесятых годах, так что от тела настоящего Ленина уж точно ничего не осталось. Зачем засорять мозги подобным мусором - кому он нужен? Что он вообще из себя представляет?
Антон рассказал ему историю про журнал, надеясь уж хоть здесь встретить одобрение, но опять был принят в штыки. Да, говорил Егор все то же самое, о чем и думал Антон, но с упреком же Антону, словно обвиняя того в оппортунизме.
– Галстуки эти - все убогая ерунда. Что такое коммунизм? Тупая идеология, отнять все и поделить, так никогда не будет. Придумали в свое время и запудрили людям мозги. И сейчас эта тупая молодежь бегает со всей этой шушерой - кому оно надо? Это как мода на фоточки в туалете, лифтолуки - в одну степь. Запустили - и поехало! И как ведь интересно не отставать от других? И еще выставляют свою тупость на всеобщее обозрение - вот чего я натурально не понимаю! Ты встаешь посреди площади и начинаешь орать: 'Я тупая! Посмотрите на меня, какая я тупая! И я кайфую от осознания собственной тупости'. Да даже говорить об этом уродливо - идти на их же поводу. Не достойны они этого, никак нет.
– Как же ты любишь ныть, друг мой!
– попытался свести взаимное непонимание в шутку Антон, но в итоге выглядел еще смешнее. Он хотел возмутиться, мол, а какое право есть у Егора так огульно всех осуждать, но вспомнил свою реакцию на девушку в галстуке и промолчал.
– Нытье - это смысл жизни!
– торжественно возвестил Егор.
Он уважал Антона по-человечески, но больше потому, что свыкся с ним за все эти годы, и благодаря незлобливости Антона мог в открытую смеяться над его суждениями. Прощаясь, утомившись от его упертости, Егор вопрошал себя: 'К чему это думание? К чему оно приводит? Живешь и живи. Получай от жизни удовольствие, делай что тебе приятно. Нет, надо говорить, что все плохо, все во всем виноваты. Как это весело. Я бы этот ваш коммунизм в особую психическую болезнь занес'.
Однако находились в российском, равно как и мировом обществе люди, для которых новости о Ленине прошли мимо. И как раз такой была наша подруга Дарья. Воспользовавшись выходным днем, Даша отправилась гулять на природу, вооружившись небольшим блокнотиком для зарисовок. Осень всегда привлекала ее необычностью красок и их богатством, а также общим настроением легкой печали и меланхолии. А поздняя осень наполняла эти краски безнадежной тоской, такой близкой Дашиному сердцу. И сейчас она сидела и рисовала пейзаж, окружавший ее. Но мало-помалу картинка преображалась. Появлялись несуществующие детали, персонажи. Даша достала ластик и аккуратно подтерла нарисованное, вспомнив о том, что не желала видеть никаких живых существ на своем полотне в самом начале. Она захлопнула листы и побрела по дорожке. Мокрые опавшие листья шуршали, видимо, предчувствуя скорое выпадение первого снега. Даша именно брела, и не было ни одной конкретной мысли в ее голове. Редкие люди обгоняли ее, и им могло в тот момент показаться, что Даша идет уверенно и целенаправленно, но это было вызвано скорее особенностями ее походки; на окружающих она не обращала абсолютно никакого внимания, интуитивно не сталкиваясь с ними. Навстречу проехала молодая девушка с коляской и Даша вдруг встала как вкопанная, обретя внимание. Нет, конечно же, ей приходилось в детстве играть в семью и ухаживать за куклами. И сейчас она смотрела на малыша, который был совсем беспомощный, но тянулся, тянулся к матери. 'Странно, - думала Даша, - мы пытаемся понять природу смерти. Мы все спорим, что происходит с душой после, что человек чувствует при этом. Но мы совсем забываем момент рождения. Аналогично: что мы чувствовали до рождения? Чем занимались? И сколько там наверху душ лишних? Ведь эта мысль полностью убивает все идеи о реинкарнации душ! Да - я могу построить. Пожалуй, даже очень хочу'. И Даша окунулась в мир материнства. Она прекрасно понимала, что реальная возможность появится у нее не скоро, но ощущение, что возможно создать нечто свое, к чему ты будешь причастна, словно переоткрылась у нее. Нет, это уже не суп с камешками для кукол. В ее воображении начали рисоваться картины быта, о том, как она будет образцовой хозяйкой, и так далее. Подобные мечты она встретила смехом - уж больно абсурдными они казались. 'Кому я нужна', - добавила она, усмехаясь. И во фразе этой не было ни грамма заниженной самооценки. Напротив, в ней отражалось ощущение собственного превосходства над окружающими, превосходства скрытого для всех, но очевидного для нее, и служащего, по всей видимости, причиной непонимания со стороны окружающих, элементарно 'не доросших' до ее, Дарьиного, уровня развития.
В подобных мечтах о далеком будущем, связь с которым никак не ощущалась, сомнения, которые неизменно вылезали при обдумывании грядущих событий, улетучивались, а картина мира неизменно складывалась в единое целое. Побродив еще немного, Даша вдруг увидела урну. Она вырвала из блокнота листочки с последними рисунками и, смеясь, выбросила их. Она вспомнила, как домашние ей рассказывали, что будучи маленькой девочкой, Дарья отличалась неимоверным упрямством и стремлению действовать вопреки всем. Более того, создавалось впечатление, что подобное поведение приносит ей истинное удовольствие. С возрастом подобная вредность уступила место разумным действия, но в различных случаях желание становилось таким нестерпимым, что у Даши не оставалось ровным счетом никакого выбора. Сейчас, вспомнив об этом и выразив свое желание делать все 'неправильно' уничтожением листочка, Даша возбужденно смеялась, углубляясь все дальше от дорожки. Деревья росли густо и порой приходилось пробираться через бурелом, ломая ветки. Она провалилась в небольшую ямку и засмеялась вновь. Ей хотелось сейчас упасть на спину и смеяться, катаясь по земной поверхности. Быть может, она так бы и сделала, но тут внимание ее привлекла бутылка, подвешенная на ветке. Бутылка была с закрученной крышкой, а внутри нее что-то виднелось. На цыпочках девушка подошла к ней и стала внимательно рассматривать. Наконец, любопытство победило, и
она отвинтила крышку. Ничего ужасного не произошло: листочек, правда, был мятым и слегка пострадавшим от атмосферных осадков. Развернув его, Даша увидела, что на нем словно была изображена некая схема, на которой стояли крестики и цифры. 'Хм, чтобы это могло быть? Схроны? Вряд ли их могли так наивно спрятать. С другой стороны, тут никто не ходит', - Даша обернулась вокруг своей оси, словно желая удостовериться в правильности своих мыслей. Но мысли оказались в корне неверными: из лесной чащи по направлению к ней бодро шагал мужчина с огромной собакой. 'Ну конечно! Вот уже и идет по следу моему', - моментально проискрила мысль в нутре у Дарьи, представившей вмиг картину, как пес бросится на нее, и как будет бежать, приложив нос к земле, если ей все же удастся удрать. Девушка впихнула листочек обратно трясущимися руками, закрутила со второго раза крышку (в первый она выпала из рук), и бросилась наутек. Она бежала быстро, как только могла, пока не зацепилась за корягу и полетела. На ее счастье, это был не асфальт; лесная подушка была мягкая, и она отделалась тем, что испачкалась. Она обернулась: мужчина с собакой шел в стороне от нее, в метрах пятидесяти, и даже не смотрел в ее сторону. 'Мда-а-а...' - подумала она, вставая и отряхиваясь. 'Мда-а-а-а...'. Про бутылку она и забыла, да если бы и вспомнила, то подходить к ней больше не решилась. 'Что ж, пора домой, нужно заняться и учебой хоть сколечко, подготовиться к завтрашней контрольной, как никак'. И Даша направилась прочь из парка.За прошедшее время в семье одногруппницы Даши, Елены, развод стал делом решенным: ее родители окончательно решили все формальности. Едва вопрос определился, они почувствовали такую легкость, которой не было в отношениях последние лет десять. Разъезжаться или нет? Отец Елены имел возможность уехать в Челябинскую область, где сейчас проживали его родители, и был морально готов к этому. Но в итоге, возвращаясь назад из ЗАГСа, каждый думал найти причину, по которой пока можно было бы и не разъезжаться.
– Слушай, я пока не могу так сразу с работы уволиться, - сказал Алексей, засмеявшись и игриво поглядывая на свой обесколеченный палец. Казалось, что полоска выдает его бурное прошлое.
– Да что ты! Я тебя и не выгоняю моментально! Как поймешь, что я тебя достала окончательно, так и уедешь, - засмеялась в ответ Инна, радуясь, что в свое время обговорила с супругом вопросы совместного погашения кредита на машину и оплаты обучения дочери после расторжения брака.
Лена, несмотря на то, что родители ее не ругались уже несколько дней, что было, несомненно, выдающимся рекордом, была в подавленном состоянии. Ей было противно смотреть на улыбающиеся лица родителей, которые были друг для друга никем, но смотрели безо всяких обид.
В тот момент, когда Лена вошла в комнату, они смотрели весьма старое расследование оппозиционного политика Александра Подвального, посвященное заграничной недвижимости премьер-министра Михаила Волкова, давнего сподвижника Тупина. Еще вчера, казалось бы, по одному из федеральных каналов крутили документальный фильм, размазывающий истинную сущность 'борца с коррупцией', который сам был крупнейшим коррупционером (получив под свой контроль малую толику бюджета, сразу же распилил его, аки лес), ездил в роскошные турпоездки в отпуске, и, конечно же (а куда без этого?), активно отрабатывал полученные из Соединенных Штатов гранты. Подвальный, Тупин, Волков - все это смешалось перед лицом Лены в некую кавалькаду. 'Кто все эти люди? Какое мне дело до них? Какой смысл все это обсуждать уже в который раз? Очередная сенсация, такой-то и такой-то, оказывается, вор! О как. Да в этой стране, по-моему, по-другому и никак!'. Поэтому она не стала даже прощаться с домашними, закрывая дверь.
И Лена пошла в церковь - впервые в своей жизни одна. Да - с родителями она посещала храм неоднократно, несколько раз в год, даже участвуя в службах. Не сказать, что они ей очень нравились, их длительность слегка утомляла ее, но на нее большое впечатление производило хоровое пение певчих на клиросе, а также момент, когда все прихожане синхронно пели 'Услышь нас, боже!' Не зная текста чина, она со второго раза начала раскрывать рот, с третьего повторять молитву полушепотом, а впоследствии и примыкать к общему гласу. Она с полнейшей искренностью кланялась мощам, целовала замызганное стекло и думала в ту секунду об исцелении своей души. Действительно, после посещения службы - пусть даже на четверть часа - она чувствовала духовное очищение, все житейские мелочи казались неважными. Она пыталась переосмыслить свою жизнь, стать более чувственной, научиться видеть беды других, помогать всем. Она сильно переживала из-за скандала, который закатила родителям в церкви, когда ей было лет десять. Те привели ее на службу после прогулки, уставшая Лена продержалась недолго, однако папа шепнул, что 'мы здесь ненадолго, скоро уйдем'. Подобная ложь стала глубокой ошибкой: Лена начала чуть ли не орать, и ее пришлось вывести. Со службы она ушла, и этот случай крепко врезался ей в память. Заходить в храм одна она словно стеснялась: она толком не знала никаких канонов, за исключением запрета поворачиваться спиной к иконостасу и ряда простейших молитв. В пятнадцать лет на нее снизошел интерес, связанный с религией и всем, что ее окружает. Она читала под одеялом молитвослов, боясь, как бы домашние не увидели это, пыталась подстроить свою жизнь под прочитанное, однако, довольно быстро ей это надоело, и она отошла от подобной практики, читая с утра и на ночь глядя ряд основных молитв, да вставая на колени перед иконой божией матери в комнате, целуя после этого изображение младенца Иисуса и приснодевы Марии. Попытки чтения Евангелия и Библии также не произвели на нее действенного впечатления, она их отложила и так и не возвращалась.
А сейчас она направилась прямиком в Новодевичий монастырь. На входе стоял автобус с табличкой 'Дети', и Лена почему-то вспомнила, как они экскурсией с классом ездили в монастырь, как кто-то пытался задувать уже горевшие свечки, чтобы зажечь их снова и поставить самостоятельно, на что учительница заметила, что таким образом зажигающий забирает себе грехи того человека, кто эту свечу поставил.
В этот раз внутри также был класс на экскурсии. Пока Лена шла к храму, дети уже вошли внутрь, но не все, примерно восемь человек осталось снаружи. Она подошла ближе и подумала: 'Хм, судя по тому, что темные, видать, мусульмане. Да, много их у нас, все больше и больше. Когда я училась в школе и была в одиннадцатом классе, я тоже обращала внимание, что в начальной школе нерусских стало в разы больше, чем когда я была маленькой. Вот правда, почему мы никогда не слышали, чтобы террорист взорвал себя во имя Иисуса, Яхве, Будды? Но с именем Аллаха на устах - пожалуйста! Нам скажут имамы: это неправильный ислам, это и не ислам вовсе, настоящий ислам учит добру. Но почему те считают свою веру правильной? Может, все же есть проблема в ваших священных писаниях, если их можно трактовать и подобным образом? Или почему ваша религия привлекает подобных людей с абсолютно искаженным пониманием стоимости человеческой жизни и не способных увидеть свет?' Елена пригляделась: ребята играли в телефоны, шутили, и в одной из фраз ей послышалось 'а эти идиоты там молятся сейчас', и ее передернуло. Она отключила звук на телефоне и вошла в храм. Настроения не было никакого. Она поняла, что делать тут ей нечего. Купив несколько свечек, она поставила их перед ликами знакомых святых (как учила в свое время мама: 'Вот Пантелеймон, молись ему о здравии; вот Сергий, молись ему об учебе') и ушла, ушла как можно скорее, даже испытывая стыд. Едва выйдя за пределы монастыря, она сразу же закурила (на территории, понятное дело, приходилось терпеть), на счастье в это же время зазвонил телефон: на экране высветилась надпись 'Мой пупсик'. Говорил Василий. Тон у него был привычно невеселый.