Всегда тринадцать
Шрифт:
Остолбенело остановившись посреди зала, Сагайдачный продолжал смотреть. Разве не на это намекал ему Казарин? Да что — намекал. Так прямо и предупредил — обрюзгла, сдала. И все-таки, как ни был подготовлен Сагайдачный, он не мог не поразиться той перемене, тому разрушению, какое воочию сейчас увидел.
Нельзя было дальше медлить. Надо было или уйти, сбежать, или же, напротив, набраться храбрости и объявиться. Сагайдачный так и сделал: он шагнул вперед. Зуева услыхала шаги и наклонилась к залу. И увидела Сагайдачного. И узнала, сразу узнала.
— Вот где снова довелось нам встретиться,
Надежда Зуева, Надя, Надюша, фигура без малейшего изъяна, словно вырезанная тончайшим резцом (такой когда-то увидел и полюбил ее Сагайдачный!), стояла теперь перед ним по-нездоровому отяжелевшая, лицо набухшее, под глазами мешки.
— Да нет, я ждала, — отозвалась она наконец. — По городу всюду твоя реклама. Еще какая. Аттракцион крупнейший, под руководством, при участии. Смотри-ка, всего добился в жизни. Сын, слыхала, у тебя?
— Сын. В четвертый класс перешел.
— И жена подходящая? Ну конечно, как же иначе. Конечно, такая же отважная, как и ты?
Сагайдачный попробовал переменить разговор. С этой до оторопи незнакомой ему женщиной он не мог спорить или враждовать.
— Стоит ли обо мне говорить, Надя! Лучше про себя расскажи. Живешь-то как?
Ответу помешала собака, соскочившая с тумбы. Отбежав к кулисам, приподняла заднюю лапку.
— Это еще что? — крикнула Зуева, обнаружив непорядок. — Чего себе позволяешь? На место!
Собака вернулась, разочарованно свесив ухо.
— Как я живу? Интересуешься моей нынешней жизнью?
— Конечно! — с чуть напускной оживленностью подтвердил Сагайдачный. — Мы с тобой давно не встречались, но это не значит…
Еще раз, с обостренным вниманием, всмотрелась Зуева в лицо Сагайдачного. Странным, переменчивым сделался ее взгляд. Мелькнуло что-то не только недоброе, но и грозящее. Тут же сменилось мягким, затаенным, как будто издалека вернулся прежний — юный и чистый — образ: тот, что в последнее время так настойчиво вспоминался Сагайдачному.
Все еще храня молчание, Зуева вышла вперед, на авансцену. Она хотела спуститься в зал, но лесенка была отодвинута, и Сагайдачному пришлось помочь — протянуть для поддержки руку. Тяжело навалилась Зуева на руку.
— Эх, Надя, Надя! Как же ты так? — проговорил Сагайдачный.
Он не хотел обидеть. Непроизвольно вырвалось. Но Зуева разом отпрянула, и тотчас на ее лице исчезло все то, что с таким усилием пыталось пробиться.
— Кыш! Убирайтесь! Прочь пошли! — хрипло крикнула Зуева собакам.
Кинулись врассыпную. Чьи-то руки, высовываясь из-за кулис, хватали собак на бегу.
— Правильно, Сережа. Это ты правильно заметил. Не такой я была. Значит, интересуешься, как нынче живу? И Жанной, наверно, тоже интересуешься?
— А как же! — воскликнул Сагайдачный. — Так ей и передай: пусть готовится к встрече с отцом!
И осекся. Вдруг увидел перед собой злорадные глаза.
— К встрече с отцом, говоришь? Ну и богатый же ты папаша. Там сынок, здесь дочка. Все еще называешь Жанну своей дочерью?
— Она мне дочь, — сдержанно, но твердо сказал Сагайдачный.
— Да ну!
— Она мне дочь, — повторил он громче. —
Разве моя вина, что ты пожелала скрыться? Все могло бы быть иначе. Ты сама отказалась от помощи. Затем и вовсе скрылась.И тут, встретясь опять глазами с Зуевой, понял наконец, что она уже давно — не месяцы, а годы — ждала-дожидалась этого разговора. И теперь все выскажет.
— Ошибаешься, Сереженька. Нет у тебя, не осталось дочери. Жива, здорова, а не осталось, — ответила Зуева, раздельно выговаривая каждое слово. — Да и откуда бы Жанне быть тебе дочерью, если знает все о тебе: как разуверился во мне, как бросил. И про цирк она все знает. Слышишь? Все знает. Ничем теперь ее не приманишь к цирку!
— Твоя работа?
— Мое воспитание!
— Пакость твоя! — кинул Сагайдачный, теряя голову (чего угодно, но такого поворота в разговоре он не ждал). — Нет уж, не допущу, чтобы дочка. Сам с ней объяснюсь!
— Жанну не тронь! — с отчаянной и яростной болью вскричала Зуева. — Девочка в тысячу раз лучше. Да, она лучше и тебя, и меня. Чище, честнее. Уж кому, как не мне, знать, каков ты на самом деле: все о себе, для себя. Она и об этом знает! И не нуждается в тебе! Не нужен ты ей!
Сагайдачный не стал дальше слушать. Ударом кулака распахнув дверь в фойе, он не вышел — ринулся из зала. Еще удар кулаком — и оказался на улице.
Горели высоко звезды. К ним, полыхая, тянулись заводские зарева. Дул свежий ветерок, но не мог остудить лицо Сагайдачного.
«Кончено с этим! Покончено! — приказал он себе. — Я с открытой душой, по-хорошему, а она. Дочь против меня настроила. Ладно же! Ни ее, ни дочь больше знать не хочу!»
В гостинице, на пороге номера, столкнулся с Анной.
— Как ты задержался. Мы с Гришей и распаковаться успели, и проголодаться. Здесь, говорят, ресторан неплохой. Идем скорей ужинать.
Он так поглядел на жену, точно впервые увидел.
В этот вечер Жанна чуть не опоздала в спортивный клуб.
Ей полагалось заниматься с семи часов вечера, но пришлось долго ждать трамвая, и потому лишь в самую последнюю минуту, запыхавшись, на ходу застегивая поясок костюма, она появилась на пороге зала.
— Ох и досталось бы снова тебе от Никандрова, — подкусил кто-то.
— А где он?
— Да тут!
Андрей Никандров, инструктор клуба, находился на той площадке, где был установлен турник. Одной рукой схватясь за оттяжку снаряда, другой, приподнятой, Никандров как бы сопутствовал вращению гимнаста. Когда же, оторвавшись от перекладины и недостаточно четко придя вниз, на мат, гимнаст пошатнулся — подозвал его и объяснил допущенную ошибку. Тут же заметил Жанну (она подошла ближе), кивнул: «Сейчас!», но не прервал объяснения:
— Следите за равномерным распределением тяжести. Соскок должен быть безукоризненно точным, литым!
В легких синих брюках, в белоснежной майке, плотно облегающей торс, Никандров выглядел юно (в действительности ему было под тридцать). Фигура стройная, скорее гибкая, чем мускулистая. Однако на руках, обнаженных до плеч, с тугой рельефностью обозначались бицепсы.
— Здравствуй, — сказал Никандров. — А я уж подумал — снова запаздывает Жанна!
— Ничего подобного. Я минута в минуту!