Всегда тринадцать
Шрифт:
— Секрет, — ответил Костюченко. — Именно секрет!
Такова была недолгая история его директорства.
Настолько недолгая, что, приехав на вокзал, чтобы встретить Сагайдачного, Костюченко не мог не сказать себе: «Это что! Ремонтные дела да переговоры в главке — это еще цветочки. Только теперь, с открытием сезона, выяснится, на что я всерьез способен!»
Тут же по перрону мелкими шажками прогуливался Станишевский. Он первым увидел выходящего из вагона Сагайдачного.
В
— Мы с вами у цирка выйдем, — распорядился Сагайдачный. — А семью пускай в гостиницу доставят. Кстати, те артисты, что поездом одним со мной приехали, квартирами обеспечены?
Костюченко ответил утвердительно и добавил, что съехались уже почти все. Последним завтра с утра должен прибыть Казарин.
Сагайдачный, кивнув, незаметно взглянул на жену: не обрадовалась ли известию о своем «родственничке». Нет, Анна продолжала хранить спокойствие и даже как будто не расслышала.
Остановились перед цирком. Выйдя из машины, резко захлопнув за собою дверцу, Сагайдачный не без иронии кинул Костюченко:
— Что ж, хвалитесь своими хоромами!
При этом приготовился к самому неприглядному, но ошибся. Зал — чисто прибранный, с удобными креслами, с аккуратно разровненным манежем — ничем не походил на ту дурную картину, что рисовал Васютин в поезде. И за кулисами не было тесноты.
— Прежде, если помните, Сергей Сергеевич, повернуться едва могли здесь артисты, — сказал Костюченко.
— Признаться, не помню, — отозвался Сагайдачный. — Давно здесь не был.
— В таком случае расскажу поподробнее, — с неизменным спокойствием продолжал Костюченко. — На том месте, где мы с вами находимся, прежде была конюшня. Сейчас она перенесена на двор, а за счет высвободившегося пространства.
— Так-то все так, — снова кинул Сагайдачный. — Не пришлось бы только при пустом зале начинать.
Костюченко дал краткую справку: на первую неделю, включая воскресные утренники, билеты проданы полностью, рекламой охвачен не только центр города, но и заводские, самые отдаленные районы. Там же работают выездные кассы.
— Так что теперь, Сергей Сергеевич, дело за вами, за артистами. В цирке я недавно, но слыхал про такое неписаное правило: премьеру дирекция обеспечивает, а дальнейшие представления — сами артисты. Так ведь?
Сагайдачный промолчал. Обойдя гардеробные, одну из них он закрепил за собой. Переговорил с приехавшим накануне ассистентом-механиком. Еще раз, пройдя на середину манежа, придирчиво оглядел зрительный зал. Затем собрался в гостиницу.
— Администратор может проводить вас, — предложил Костюченко.
— Благодарю. Не нуждаюсь.
И все же Станишевский пристал как банный лист:
— Как можно! Город отстраивается в невиданно быстрых темпах. Легко заблудиться!
Филипп Оскарович обладал равно и въедливостью, и способностью без остатка заполнять любые паузы. Ничуть не обескураженный
молчанием Сагайдачного, торопливо поспевая за крупными его шагами, администратор болтал без умолку и о чем попало. Исчерпав другие темы, перешел к делам местной группы «Цирка на сцене» — благо как раз проходили мимо.В подъезде гостиницы Сагайдачный столь решительно попрощался со Станишевским, что тому не оставалось ничего другого, как ретироваться. Однако, оставшись один, Сагайдачный не только не вошел в подъезд, но, напротив, повернул назад.
Он решил без промедления встретиться с Надеждой Зуевой. На всякий случай — точно для самооправдания — спросил себя: к чему такая спешка? Не лучше ли сначала осмотреться, справки навести стороной? Но даже не успел ответить на эти увещевания: уже стоял перед дверьми конторы «Цирка на сцене».
В прошлом это было, по-видимому, магазинное помещение: вход прямо с улицы, широкое витринное окно. За ним виднелась женщина, склоненная над бумагами, возможно бухгалтер или счетовод, задержавшаяся ради какой-нибудь срочной отчетности.
— Прошу извинить, — сказал, войдя, Сагайдачный. — Нуждаюсь в справке. Зуева. Надежда Викторовна Зуева. Вы не знаете: она сейчас в городе?
И узнал, что Зуева только на днях вернулась из поездки и сейчас репетирует.
— Собственной репетиционной площадкой мы не располагаем, — словоохотливо объяснила женщина. — Арендуем по соседству — у одной инвалидной артели.
Возможно, Надежда Викторовна еще не успела отрепетировать. Тут недалеко. Сразу за углом.
Красный уголок артели «Инкооптруд» занимал полуподвальное помещение: три ступени вниз под дворовой аркой, небольшое фойе и такой же крохотный зал, тесно заставленный скамьями без спинок. Занавес был раскрыт, и на сцене, освещенной одной-единственной дежурной лампочкой, со своими четвероногими друзьями репетировала Надежда Зуева.
Друзей было шестеро: пудель, фокстерьер, шпиц. Остальные три собаки не имели оснований настаивать на чистокровности своей породы.
Собаки сидели полукругом, каждая на низенькой подставке, поджав хвосты. Пудель протяжно зевал, а фокстерьер тщедушно вздрагивал и высоко вскидывал мордочку: казалось, он никак не мог свыкнуться со скудностью освещения.
— Алле! — произнесла негромко Зуева. Она стояла лицом к собакам, к залу спиной и потому не заметила, как, пропуская Сагайдачного, приотворилась дверь. — В чем дело, Пупсик? Ты не слышал? Я же сказала — алле!
Пупсик, он же фокстерьер, тоненько взвизгнул, но с места не тронулся. Остальные собаки безразлично продолжали обнюхивать свои подставки.
— Горе мне с вами! — вздохнула Зуева. — Собаки вы. Никакие не собаки. Одры!
Она повернулась к залу лицом, точно не в силах дальше общаться со своими друзьями. Свет лампочки упал ей на лицо, и теперь Сагайдачный мог без помех разглядеть бывшую жену.
— Горе мне с вами! — повторила Зуева.
Да, она была Зуевой, Надеждой Зуевой, Надей, Надюшей, первой его женой, его партнершей — когда-то из вечера в вечер, из года в год. И в то же время была совершенно чужой, более чем чужой — незнакомой, неизвестной.