Все к лучшему
Шрифт:
– А что же мне остается делать, если я попал к идиотам? Им и приходится платить, как откупаться от бандитов.
Он не удивился. Хихикнул. В итоге я выложил внушительную сумму, чтобы мне написали о якобы пройденных уроках, затем сдал экзамен по вождению и наконец, получил местные права. В то время, к смеху, в отличие от российских или белорусских, не международные.
А дома с легализацией жены и непонятно чьих, но моих детей, почти в отчаянии, ничего не двигалось. И тут кто-то случайно упомянул имя Якова Кедми, человека-легенды. Того самого, который занимался вопросами помощи желающим выехать еще из
Мы были знакомы еще по старым советским временам. Кедми уже занимал солидную должность руководителя израильского «Бюро по связям…» спецслужбы «Натив», чьи сотрудники ведали вопросами контактов с еврями диаспоры и проверяли право кандидата на репатриацию в Израиль.
Яков не относился к числу карьеристов, вылизавших, где надо, дорогу наверх, и когда я, позвонив, сказал секретарше свое имя, сразу взял телефон:
– Надо встретиться? Какие-то вопросы? Приезжай в офис…
– Мда… – только и сказал он, схватив суть проблемы, даже не дослушав детали. – А ты что, не мог сразу ко мне обратиться? Ждал, пока оттянутся и ноги вытрут?
– Так у меня же все по-честному. Если бы надо было что-то там решить, как случается с бюрократами повсюду, – другое дело. А здесь у меня и в мыслях не было, что возникнут проблемы и даже тупик.
– Страну еще не знаешь… – хмыкнул он, набирая какой-то телефон. Поговорил на иврите минуту, не больше.
– Порядок. Пусть жена через полчаса идет за документами на себя и на детей. Идиотов везде на государственной службе хватает, но не все же. Удачи тебе в работе.
– Везунчик. Вот она, известность и слава, – завистливо шептали в толпе, глядя на едва волокущего ноги осужденного, идущего к плахе…
РОЖДЕСТВО В ВИФЛЕЕМЕ
И зачем был нужен этот всемирный еврейский заговор с Христом?
Оператор с тяжелой камерой на плече и я со штативом растерянно стояли посреди безлюдной ночной улицы Вифлеема. Через четыре часа, уже под утро, в Иерусалиме был заказан спутниковый канал на Москву.
А нашей машины на месте не было. Так в жизни часто случается: чужого вокруг много, а своего – нет. Но как только появляется – нередко становится чужим. Кому-то на счастье.
Вифлеем Палестинской автономии праздновал Рождество Христово. Храм, освещенный перекрестным огнем сине-красных прожекторов, казался нереальным на фоне звездного сказочного неба. Накануне мы бросили машину с единственными в округе израильскими номерами внизу, перед подъемом к площади, где уже собрались сотни людей, в основном христиане-палестинцы и отмороженного вида западные паломники.
– Пусть тачка стоит на людях, – я показал тогда на стоявших повсюду полицейских с «калашниковыми» на руках, словно с младенцами. – Все лучше, чем прятать во дворах.
И мы пошли в народ.
Народу было мало. Шататься ночью по промерзлому и темному Вифлеему, надеясь на Господа, особо желающих не было. Это они в прикиде: блаженные, а так – не дураки.
Когда-то Вифлеем считался в основном христианским городом, но из-за постоянных военных
столкновений католики и православные палестинцы в массе своей съехали. Кто в Европу, но большинство в Латинскую Америку, где можно было зацепиться. Только в чилийском Сантьяго их община насчитывает почти 25 тысяч человек.А что делать, если в этой жизни на родине нет ни нормального бизнеса, ни покоя, ни безопасности? Разве что искать другие палестины.
Репортерам-телевизионщикам запрещали снимать непосредственно в гроте, где родился Христос. Именно над ним построили потом Храм, разделенный на две части: католическую и православную. С площади вовнутрь, в православную половину, и дальше в грот ведет главный вход, узкий и низкий, словно прорубленный в камнях. Невозможно зайти, не наклонив голову или не согнувшись.
Как в жизни. Иначе не возвысишься.
Палестинские полицейские, оцепив проем, перед штатскими стояли насмерть. Обеспечивали безопасность. В католической части к полуночи собралась вся дипломатическая шелупонь, приехавшая отметиться и засвидетельствовать. Пропускали и некоторых паломников, но не журналистов. А кому нужны свидетели?
Придется только на площади работать, раньше двух ночи в храм не пробьемся, было обидно, что бюрократы опять путаются под ногами, прикрывшись, как обычно, вояками и ментами. И проплачивая их службу нашими же деньгами. Так устроен этот мир.
– Приедем еще раз днем и снимем, какие дела? – философски среагировал оператор. В своем оптимизме он был красив до безобразия.- Опять же, православное Рождество еще будет.
– Добавь еще третье, армянское…
– Вы что, русские? – вдруг как из-под земли радостно подошел к нам палестинский офицер.
Оказалось, что он учился где-то на Урале, на юридическом. И сегодня отвечает за безопасность туристов на площади перед Храмом рождения Христова.
– Так давайте заведу…
Так мы оказались в Храме. Высокий купол, заупокойный запах ладана, заставленная свечами икона Божьей Матери, представительные монахи-эллины. Они шли мимо, прямо в руки, поскольку места там немного, не разойтись.
И сладкий воздух праздника, густо приправленный благовониями, уже дурманил голову красивыми песнопениями, нисходящими сверху прямо в бездну притихших и потому умиротворенных до утра человеческих душ.
Ищущий – да обрящет.
– У меня еще никогда не брали интервью русские журналисты, – польщенно промолвил патриарх греческой православной церкви, по-мужски, щелчком, стряхнув над коленом расшитое золотом одеяние.
– Было бы здорово показать рядом с вами тот святой грот, где родился Спаситель, – проникновенно сказал я и почувствовал себя фарисеем. – Но туда не пускают.
– Ну если не мешать паломникам…
Это была первая «русская» репортерская съемка в одном из самых святых для христиан месте. Прямо у вифлеемской звезды на месте купели, в гроте, густо обклеенном паломниками, медитирущими о духовной любви и плотском искуплении.
Но за стенами Храма все оставалось по-человечески, грешным.
Когда за полночь мы спустились по узкой улочке от площади вниз, то машины на месте не оказалось. И людей вокруг – тоже. Тишина.
Почти темный город вокруг навеивал зябкую тоску реальности и суровой правды вполне земной, совсем не благословенной, жизни.