Чтение онлайн

– Но он у нас один, – растерялся офицер.

– И я у жены один. Вы не хотите нормальных отношений? И потом, зачем вам Дзержинский, он же по другому ведомству. Тогда отдайте Ленина.

– Ленина не могу, – задумался подполковник.- Если отдам Ленина – не поймут.

– Может, его портрет, с протянутой рукой? – мне не хотелось уходить без компенсации, обиженным. Это потом мешает жить.

– Трудно, – поджал ноги подполковник.

Ему было жалко: то ли вождя – в чужие руки, то ли себя, родимого.

– Я сейчас выясню, где еще есть Дзержинский, подождите. В крайнем случае,

можем быстро нарисовать…

Через полчаса мы выходили из милицейского участка, прижимая к груди тяжелый посеребренный бюст председателя ВЧК. На память.

К отцу я добрался, когда уже резко стемнело, – пять часов проговорить в милицейском участке, это все-таки время. Сопровождающий нас подальше, как бы из вежливости, но, понятно, что для спокойствия власти, сержант включил фонарик, и я быстро нашел памятник. На кладбище в темноте мы были одни, и всем, кроме меня, наверное, здесь было жутковато. Я открыл водку, плеснул в стаканы, себе и оператору, и, выпив, сказал, обращаясь к отцу:

– Хорошо-то как…

Напряжение еще одного прожитого дня слетало куда-то вниз, а оттуда уже поднималась волна затаенной тоски, тяжелой и бездарной.

– Сейчас допьем и пойдем, – успокоил я сержанта, которому явно было неуютно, во мраке. И здесь, и с нами, и одному. Вдруг что-то хрустнуло, и початая, но почти полная, как будущность, бутылка упала и разбилась. Может, сержант подтолкнул ее в темноте, торопя, не знаю, не видел. Значит, так было надо. Может, и отец не захотел, чтобы я стоял близ него в кромешной темноте еще с кем-то. Ему там виднее без милицейского фонарика.

Так мы, скомканно, тогда и повидались. Но потом, спустя опять много лет, когда я приехал к нему, то вновь увидел и относительно убранный участок, и завявшие, но явно в этом году высаженные цветы. Все оказалось проще, неожиданней и совсем не по-земному. Тоже, как в жизни – беспросветной то ли от света, то ли от мрака. Уже более двадцати лет одноклассница, точнее, из параллельного класса, с которой мы когда-то дружили, пятнадцатилетние, каждый год приходит сюда, разговаривает и прибирает, высаживая новые цветы. Поминая чужого отца и вспоминая мальчишку, уехавшего в большой город учиться, безвозвратно. И далее – жить. Где-то и с кем-то.

Один человек мне сказал, что любовь придумали коммунисты, чтобы не платить.

– Не знаю, – заскучав сразу, ответил я и подумал: – За любовь не платят. За нее расплачиваются. Но это единственное, кроме детей, что остается от жизни…

– Зачем ты бандеровцам помогаешь? – спросил меня коллега. – Забыл, что они с евреями делали во время войны?

– Кто это «они»? Выблядки были и там, и там – по обе стороны фронта. А журналист как врач: помогать надо всем, кто в беде. И особенно кого давят сапогом.

День уже подходил к концу, а накануне, почти в полночь, мне позвонили незнакомые, с явным украинским акцентом. Они просили о помощи.

– Пожалуйста, – волновалась женщина, – приезжайте, если сможете, прямо сейчас. Мы те украинцы, которых на днях забрали после демонстрации.

Нас только что выпустили из тюрьмы и разместили в какой-то служебной гостинице. До утра. Вроде как освободили, но мы боимся, что с нами что-нибудь случится. Вот адрес…

На тех демонстрациях оппозиции в Минске, весной 96-го года, были, пожалуй, самые жесткие столкновения с полицией.

И в первых рядах демонстрантов, в этих коротких и яростных стычках, выделялось с десяток молодых парней. Перед щитами и дубинками они становились боком, прижавшись друг к другу и выставив одну ногу вперед. Рука сжата. Движение пошагово-ритмичное. По единой команде нога, с оттяжкой, шла вверх. Такой вот революционный кардебалет волчат. Видно, что ребята прошли подготовку и ударов не боятся.

Это были парни из украинской УНА-УНСО, приехавшие добровольно, чтобы поддержать белорусов от оппозиции.

В тот день столкновения были в двух местах. Первый раз украинцы, конечно, показали, что такое навык. Но затем, на повторной демонстрации, власти уже сориентировались. Парней отсекли от толпы, рассеяли и большинство задержали. Старший группы, куратор, а также его коллега, журналистка из Киева, во время схваток были в стороне. Но когда они вернулись к своей машине, то оказалось, что два колеса порезали какие-то хулиганы. Когда они начали вытаскивать запаску, их и забрали…

В начале первого ночи я уже не хотел дергать оператора, чтоб не подставлять его. Мало ли что? Но и сам вдруг тормознул.

– Боюсь, – сказал я жене. – Обстановка жесткая, и еще на ночь глядя. А ведь если не поеду, всю жизнь буду пилить себя за это.

– Делай, как знаешь…

Я вызвал своего водителя, взял личную маленькую камеру, и мы поехали.

Гостиница действительно была какая-то странная, служебная. Без вывесок и на окраине Минска. И сейчас не упомню, где. Въезд на площадку перед ней был только один, среди густых деревьев.

– Ловушка, – сказал водитель. – Если перекроют выезд, то никуда не денешься.

– Развернись и не выключай мотор. Я скоро вернусь. Если через двадцать минут меня не будет, обрывайся сам и звони моим коллегам.

Было два часа ночи. Покой и благодатная весенняя тишина.

Ребята действительно были встревожены. Мужчина оказался региональным руководителем УНА-УНСО во Львове, а журналистка коротко рассказала на камеру, что с ними произошло и как коротали время на нарах. Формально они в стычках не участвовали и даже задерживать их, кроме проверки документов, было не за что. Для маленькой камеры их общая комната оказалась темноватой, но я много и не писал.

– Мы действительно опасаемся, – объяснил львовянин. – Мало ли что может случиться с нами по дороге обратно. Время-то «у них» есть подготовиться… Поехали бы сейчас, чтобы до светла проехать границу, а не можем.

– Почему?

– Надо ждать, пока откроются магазины, чтобы купить второе колесо. А это уже, считай, день.

– Берите мое, новое. Чего ждать приключений?

Они меня еще и повеселили, вытащив стольник долларов.

– Вы что, серьезно думаете, что я у вас возьму деньги? Езжайте скорее, мало ли где, пока дома будете, еще платить понадобится…