Время огня
Шрифт:
Сумерки медленно наползали на остров. Внизу, под высокими холмами, земля была уже покрыта тьмой; в домах моряков горели огни; но вода все еще блестела. Белая на фоне царственной синевы, которая изогнулась аркой в сторону Азии, видная сквозь ветви карликовой сосны, пережившей уже сотни лет, сверкала Венера. Из курильницы на веранде дома Карело Кеаджиму поднимался ароматный дым. На насесте сидела птица и исполняла свой репертуар затейливых мелодий, ради которых люди ее и вывели; однако птица не в клетке, у нее есть свое гнездо в лесу.
Старик сказал:
— Да, мы клонимся к концу. Умирание приносит боль. Но наши предки были мудры, когда сделали в своих
Он помолчал, сидя рядом с другом, потом добавил:
— То, что ты рассказал, заставляет меня подумать, не слишком ли сильно оказалось наше воздействие.
(— Я проследил за его жизнью, — говорил мне Хейвиг. — Начинал он как выдающийся молодой философ, занявшийся политикой. А закончил как опытный государственный деятель, уединившийся, чтобы стать философом. И тогда я решил, что он присоединится к вам, станет одним из двоих людей нормального времени, кому я могу доверить свою тайну.
— Видите ли, мне не хватает мудрости. Я могу касаться поверхности, добывать информацию; но могу ли я интерпретировать, могу ли понять? Кто я такой, чтобы решать, что нужно сделать, что можно сделать? Я проскользил через много лет — Карело Кеаджиму жил, работал, мыслил непрерывно девяносто лет. Мне нужна была его помощь).
— Ты думаешь, — сказал Хейвиг, — что один из элементов вашей культуры слишком силен и окажет слишком большое воздействие на следующее общество?
— Да, судя по твоим словам. — Старик на несколько минут задумался. Хейвигу они не показались долгими.
— Вернее… разве у тебя нет ощущения, что в будущем возникнет конфликт… противоречие между двумя концепциями, которые в нашем маурианском идеале должны находиться в равновесии?
Наука, рациональность, планирование, контроль. И мифы, раскрепощенная психика, человек един с природой, из которой черпает знания и мудрость.
— Мне кажется, судя по твоим словам, что наша нынешняя переоценка машинной цивилизации неверна, — сказал Кеаджиму. — Это вполне объяснимая реакция. Мы, маури, становимся слишком властными. Хуже того, мы стали самодовольны. То, что однажды было хорошо, мы превратили в идола, и потому позволили этому хорошему разложить нас. Во имя сохранения культурного разнообразия мы старались остановить развитие целых культур, которые в лучшем случае причудливы, а в худшем — гротескные и опасные анахронизмы. Во имя сбережения экологии мы запретили работы, которые могли бы подарить нам дорогу к звездам. Неудивительно, что в Рувензори открыто ведутся работы по созданию термоядерных установок. Неудивительно, что внутренние разногласия делают нас бессильными и не дают остановить эти работы!
Снова недолгое молчание. Потом он продолжил:
— Но, согласно твоему рассказу, друг мой Джек, это только временный спазм. В будущем человечество отвергнет преклонение перед наукой, отвергнет саму науку, сохранив только застывшую технологию, которая нужна для поддержания жизни. Люди еще больше обратятся внутрь самих себя, станут мыслителями и мистиками. Обычные люди будут обращаться за советами к мудрецам, которые углубятся в свой внутренний мир. Я прав?
— Не знаю, — ответил Хейвиг. — У меня сложилось такое впечатление, но это только впечатление. Я многого не понимаю, и не только языки того периода. У меня не было времени овладеть ими бегло. Даже то немногое, что я узнал о маури, потребовало годы моей жизни. А годы в далеком будущем еще более чужды мне.
— И парадокс еще углубляется контрастами, которые ты увидел, — сказал Кеаджиму. — Посреди сельской местности шпили, которые гудят и мерцают, производя загадочную энергию. По пустому небу скользят огромные бесшумные
корабли, которые кажутся сделанными не из металла, а из каких-то полей. И… символы на статуе, в книгах, вырезанные на каминной доске, возникающие при приближении руки… ты не смог их понять. И не понимаешь, откуда они взялись. Я прав?— Да, — с несчастным видом согласился Хейвиг. — Карело, что мне делать?
— Мне кажется, ты на такой стадии, когда вопрос можно сформулировать так: что мне нужно узнать?
— Карело, я всего лишь один человек, пытающийся увидеть тысячи лет. Я не могу! Я чувствую все усиливающееся сомнение… что Убежище смогло все-таки восстановить машинную цивилизацию… Что же тогда?
Кеаджиму коснулся его — жестом, легким, как прикосновение крыла мотылька.
— Успокойся. Человек немногое может. Но достаточно, чтобы это немногое было правильным.
— Но что правильно? Неужели в будущем нас ждет тирания нескольких владеющих техникой повелителей? Их господство над человечеством, которое стало высокомерным и пассивным? Если это так, то что можно сделать?
— Как практический политик, хотя и в отставке, — сказал Кеаджиму с неожиданной сухостью, которая всегда поражала Хейвига, — я полагаю, что ты не заметил наиболее отвратительных последствий. Простой деспотизм можно пережить. Но мы, маури, в нашей сосредоточенности на биологии, могли оставить миру еще худшее наследство.
— Что?! — Хейвиг даже привстал.
— Отточенный метал может рубить дерево и человеческую плоть, — сказал Кеаджиму. — Взрывчатка делает котлованы, но может уничтожить и людей. Наркотики… да, да, уверяю тебя, что это самая главная проблема, которая беспокоит наше правительство. И это необычные наркотики, которые стимулируют воображение. Нет, мы уже имеем химические вещества, которые могут заставить поверить человека во все, что ему скажут.
— Я почти рад услышать, что гегемония Федерации кончится до того, как эта проблема станет критической. Таким образом, вина не может быть нашей. — Кеаджиму склонился к Хейвигу. — Но ты, бедный путешественник во времени, ты должен думать не только о следующем столетии. Сегодня мирный вечер. Взгляни на звезды над головой, вдохни аромат, послушай песни птиц, ощути ветерок, будь един с Землей.
В ноябре 1969 года я в одиночестве читал книгу в своем доме в Сенлаке. Ночь была удивительно ясной и холодной. Окна затянуло узорными цветами мороза.
Звучала симфония Моцарта с проигрывателя, на коленях у меня лежала книга Йитса (Вильям Йитс — ирландский поэт и драматург 20 века. — Прим. перев.), на столике рядом с креслом стоял стакан со скотчем, и иногда мне в голову приходили воспоминания и вызывали улыбку. Хороший час для старого человека.
В дверь постучали. Я произнес непечатное слово, встал и начал придумывать предлоги, идя по ковру. Настроение мое не улучшилось, когда под ногами у меня проскочил Фиддлстикс (Эта кличка означает по-английски «вздор, чепуха». — Прим. перев.), едва не опрокинув меня. Проклятого кота я держал только потому, что он принадлежал Кейт. Когда она умерла, он был котенком, а теперь и сам близок к концу…
Когда я открыл дверь, в нее ворвалась зима. Земля снаружи не покрыта снегом, но застыла. На ней стоял мужчина, дрожавший в плаще не по сезону. Среднего роста, худой, светловолосый, с резкими чертами лица. Возраст его трудно было определить, хотя на лице видны были глубокие морщины.
Я не видел его пять лет, но сразу узнал.
— Джек! — воскликнул я. Меня охватила слабость.
Он вошел, закрыл дверь и сказал низким неровным голосом:
— Док, вы должны мне помочь. Моя жена умирает.