Время колесниц
Шрифт:
Хольдер, сын Торнора, был очень стар и не помнил почти ничего из своего детства; и он размышлял о смерти. О ней же думал каждый из без малого двух с половиной тысяч мужчин, выстроившихся от стен родного города до берега реки: кто-то — с ужасом и содроганием, кто-то — распаляя в себе яростный азарт предстоящей резни, а кто-то — с абсолютным равнодушием, выкованным древней традицией и умелым воспитанием. Одни оживлённо болтали со стоящими рядом, пытаясь заглушить накатывающий страх и волнение; другие молились, проверяли ремни доспехов или просто молчали.
Перед тем как прикрыть свою грудь великолепным чешуйчатым панцирем из бронзовых
Стоявший неподалёку Фехтне оторвался от пристального созерцания злополучных налокотников и, будучи приведённым в полное недоумение этими манипуляциями, поинтересовался:
— Скажи, брат, что за предмет ты поместил под свои доспехи? Уж не особый ли талисман? В жизни не видел ничего подобного!
— Можно сказать и так, — усмехнулся Хольдер. — Назовём это талисманом!
Облачившись в боевое снаряжение, патриарх принял из рук слуги глиняную миску с красной охрой, зачерпнул краску ладонью и принялся втирать её себе в лицо. Каждый из его соплеменников, стоявших на поле предстоящей битвы, последовал примеру своего вождя.
— Зачем вы покрываете охрой лица? — полюбопытствовал Эдан, глядя, как Кермайт извлекает заранее припасённый мешочек с краской из-за пазухи.
— Таков обычай.
— Обычай столь же символичный, сколь и полезный, — откликнулся маг Taлec. — Раскрашивая кожу в цвет смерти, воин демонстрирует свою решимость, как бы заранее справляя над собой похоронный обряд. К тому же толстый слой краски скрывает татуировку на лице, и враг не сможет по ней определить, кто именно перед ним.
Они находились на правом фланге армии, построенной лицом на юг. Рядом шипели и хлопали крыльями чёрные лебеди. Бринн запретил своему жрецу исполнять в сражении роль возницы: слишком опасно было бы смертному находиться в летающей повозке во время схватки богов. Место колесничего в воздушном экипаже вновь занял Ханаль.
Обе армии разделяло расстояние в четыре полёта стрелы; то там, то тут виднелись легковооруженные инженерные отряды, в чью задачу входило срыть кустарник и сравнять все буфы на предполагаемом направлении атаки боевых колесниц. Вопреки сыпавшимся на него советам, Хольдер построил своё войско совершенно особенным образом: колесницы тордингов и хольдерингов, а также конницу двух союзных кочевых племён и приведённых Гнаталом охотников он поставил на флангах; в центре же армии разместилась тысяча ополчения Ара, выстроенная в пять шеренг.
— Зачем вождь поставил их так тесно? Эти горе-вояки будут только мешать друг другу! — Эдан упёрся ладонями в борта колесницы и подтянулся, распрямив локти, желая увидеть всё поле разом. — Их линия мгновенно рассыплется и потеряет всякий смысл, когда ургиты подойдут поближе и бойцы начнут выбегать из шеренг вперёд, чтобы сразиться с неприятелем!
— Хольдер и Нудд настрого запретили ополченцам покидать свои места в строю, — пояснил Бринн. — Все они торжественно поклялись не выбегать из строя даже для того, чтобы добить раненого врага и забрать его оружие.
— Попробовал бы он лишить людей из своего собственного клана их священного права на трофей!
— Патриарху не могла прийти в голову даже сама идея попытаться построить хольдерингов в тесные шеренги, — осклабился Кермайт. —
Набрасываться на неприятеля сразу всей стаей достойно скорее диких волков, нежели воинов. Поединок — суть беседа двоих, где взгляд — рукопожатие, сокращение мышц — слово, а удар подобен законченной мысли. В свалке не увидишь даже глаз противника, о каком же разговоре может идти речь?— Может быть, Нудд и Хольдер рассчитывают как раз на то, что в ополчении нет ни одного настоящего воина? Для крестьянина, плотника, гончара или литейщика война, в сущности, жуткая штука, — заметил сидевший неподалёку Куллд, задумчиво подёргав себя за кончик носа. — Все они вовсе не в восторге от возможности полить это поле своей кровью и щедро удобрить его собственными трупами. Даже если ты не раз желал всяческих напастей на голову своего соседа, когда рядился из-за межи после передела поля или когда заставал его, вернувшись домой пораньше, в постели собственной жены, всё переменится, как только ты увидишь его корчащегося на земле в предсмертных муках и придерживающего руками вываливающиеся внутренности! Они не готовы умереть; но за спиной у каждого семьи, дети, нехитрое имущество. Полагаю, что это сомкнёт ряды фаланги и превратит её в грозную силу...
Пока они таким образом беседовали, обстановка на поле переменилась. От войска ургитов отделилась одинокая упряжка, которая поскакала по направлению к армии Ара. В колеснице стоял сам вождь Белг. Притормозив в трёх сотнях локтей от передних рядов воинов, он торжественно возгласил:
— Выходи, Хольдер, биться со мной! Победишь — и мои люди вернутся домой с позором. Если же суждено одержать верх мне, отдашь свой город, а людей твоих обращу я в рабов!
— Ты просишь много, Белг, — ответил ему сын Тор-нора. — Слишком много. Ты заносчив, глуп и не слушаешь, что тебе говорят. Если ты желал во что бы то ни стало сразиться со мной лично, зачем пришёл сюда со всей дружиной? Я уже говорил тебе: место и время нашей схватки я выберу сам. Оно ещё не настало; убирайся, иначе прикажу лучникам сделать из тебя ежа!
Белг с трудом сдержался: никто прежде не оскорблял его подобным образом. Пальцы вождя побелели от напряжения, с которым он сжимал разукрашенное древко церемониального копья.
— Смотри, как бы я не отказал тебе в праве достойного погребения сегодня вечером! — процедил он, хлопнув по плечу своего возницу. Тот развернул лошадей, и колесница помчалась обратно.
Негромко шелестел обледеневший степной ковыль; тысячи людей замерли в ожидании, переминаясь с ноги на ногу и переговариваясь вполголоса с соседями. Ход времени замедлился, однако ненадолго; вскоре колесо в повозке судьбы вновь тронулось с места и стало раскручиваться всё быстрее и быстрее, как ременная петля с вложенным в неё камнем в руке умелого пращника. Глухо зарокотали боевые бубны, взревели бронзовые трубы, тонко пропели костяные флейты; войско Священного города Кера двинулось на север.
— Гони, как насчёт нашего уговора? — спросил появившийся около лебедей Фехтне, выразительно поглядывая на торчащую из-за пояса бога рукоять меча, украшенную обмоткой из тонких серебряных нитей. — По-моему, очень скоро начнётся заварушка!
Ханаль, ни слова не говоря, извлёк чёрный клинок и передал его младшему сыну Торнора; тот осторожно принял реликвию, подставив раскрытые ладони. На лице старого мага запечатлелось искреннее благоговение.
— Я знал... — прошептал он, — всегда был уверен, что он станет моим!