Возлюбленная террора
Шрифт:
— Нет, — решительно и звонко сказала она. — Нет.
Вольский отстранился. Он вдруг весь как-то осунулся и постарел. Но Маруся притянула его к себе за рукав и выдохнула:
— Нет — потому что я не хочу ждать так долго.
Ждать, пока ты разведешься. Я люблю тебя, Володя.
Она увидела, как засияли в ответ его глаза, и торопливо продолжила:
— Ведь люди называют женихом и невестой тех, кто хочет пожениться. Я очень хочу быть твоей женой, но сейчас нельзя. А стать твоей невестой не потом когда-нибудь, а прямо сейчас — этого-то нам никто не запретит. Раз нельзя женой, я хочу быть твоей невестой.
— Маруся… Это правда, Маруся?
Вместо ответа она приподнялась на цыпочки и порывисто прижалась губами к его щеке. Потом отстранилась и отступила к двери:
—
— Маруся!
Владимир сделал движение, словно хотел обнять ее, но удержался, лишь бережно взял обеими руками ее маленькую нежную ладошку.
— Марусенька моя…
— И что это они тут делают в столь поздний час? — послышался вдруг совсем рядом насмешливый голос. Они бы давно заметили Женю, шедшую по пустой улице к дому со стороны Большой, если бы не были так заняты друг другом.
Евгения Александровна подошла к двери и остановилась:
— А я часа два назад вышла к Маше Дипнер на Покровскую, думала, вернусь, все уж дома будут. Ан нет! Добрый вечер, Владимир Казимирович. Спасибо, что проводили мою сестру, однако час уже поздний. Маруся, ты идешь в дом?
Вольский выпустил Марусину руку. Внезапное появление Жени застало его врасплох, но не смутило. Зато Маруся покраснела до ушей — хорошо, в темноте незаметно:
— Я…
— Идет, идет, — ласково сказал Вольский. — До свидания, Маруся, до завтра. Завтра мы ведь еще поговорим?
— Поговорим, — кивнула Маруся. — Береги себя.
Маруся старалась протолкаться сквозь плотную стену чужих спин поближе к выступавшим. Одета она была как простая работница и ничем не отличалась от прочих женщин, мелькавших в толпе. Правда, женщин здесь было совсем немного — в основном толпу составляли мужчины-железнодорожники. Выражения лиц самые разные: попадались лица и суровые, и отчаянные, и весело-бесшабашные.
Наконец она подошла так близко, что могла хорошо видеть людей, теснившихся возле импровизированной трибуны. Вон и Владимир, стоит рядом со «студентом», веселый и оживленный. Теперь, когда Маруся видела его среди товарищей, у нее возникло странное чувство — смесь восхищения, гордости и какого-то чисто женского тщеславия. «Неужели этот необыкновенный человек любит меня? Именно меня, хотя мог бы выбрать кого угодно — красавицу Ванду, или умную Аню Авдееву, или… Но он выбрал меня. И он действительно меня любит…» От этой мысли, от непривычной уверенности в ответном чувстве на Марусю вдруг нахлынула теплая волна счастья.
Но она не собиралась долго нежиться в приятноличных переживаниях. Не для того она здесь. Возникшее на мгновение сияние в глазах погасло, и она снова стала той целеустремленной Марусей Спиридоновой, несгибаемой партийкой, какой ее уже привыкли видеть окружающие.
Вот, наконец, к Владимиру подошел плечистый железнодорожник, очевидно тоже член стачечного комитета. Маруся видела, как Вольский кивнул, улыбнулся и легко вскочил па трибуну.
— Товарищи, — его голос без особого усилия перекрыл равномерный гул толпы. — Товарищи! Правительство, уступившее под давлением всеобщей октябрьской забастовки и объявившее высочайший Манифест о свободе слова, собраний, союзов и неприкосновенности личности, теперь отказывается от своего манифеста. Вместо свободы слова оно закрывает лучшие газеты, вместо свободы собраний разгоняет их, вместо свободы союзов грозит тюрьмой в железнодорожных и почтово-телеграфных союзах, вместо неприкосновенности личности арестовывает Совет рабочих депутатов в Петербурге, членов Крестьянского союза в Москве и прочих граждан в других городах России. Оно выбрасывает сотни тысяч фабрично-заводских рабочих на улицу, оно укрощает голодных крестьян с помощью генерал-адъютантов и пулеметов. Оно предает военно-полевому суду восставших солдат и матросов…
— Верно, правильно! — раздались крики в толпе. Однако кричали в основном возле самой трибуны.
Вольский откинул упавшие на лоб волосы — он был без шапки — и продолжил:
— Товарищи, каждый из нас понимает, что без этих свобод и наших союзов ваше экономическое правовое положение не только не улучшается, но становится еще хуже. Правительство накануне банкротства, и вы
рискуете потерять даже те сбережения, которые внесены вами в пенсионные и сберегательные кассы. Запрещая и нарушая свободы, объявленные манифестом 17 октября, правительство, таким образом, само становится мятежником. Поэтому крамольники не те, кто борется за свободу, а само правительство, которое нарушает им же изданные законы. Дольше терпеть нельзя, товарищи, правительство вызывает нас на новый бой…С трудом стряхнув наваждение, под которое она всегда попадала, слыша голос Вольского, Маруся очнулась и вздохнула. Опять мелькнула мысль: «Какое счастье, что он не только умен, и красив, и любит меня, но и думает так же, как я, и готов отдать жизнь за наше общее дело…»
Взяв себя в руки, она незаметно огляделась, стараясь понять, как реагируют рабочие на выступление ее любимого. Маруся стала потихоньку пробираться назад, втираясь в толпу и прислушиваясь к разговорам, чтобы понять настроения железнодорожников. Неподалеку она заметила гимназиста Колю Иванова — гоже члена партии социалистов-революционеров, посланного на сходку с той же целью, что и Маруся. И Коля ее увидел, подмигнул и начал пробираться в противоположную сторону. «Зачем же он сюда в форме пришел, дурачок», — досадливо поморщилась Маруся, продвигаясь в толпе от центра к периферии.
Как выяснилось, шумное одобрение оратору выказывали лишь те, кто стоял в передних рядах. Чем дальше от трибуны и выступающего, тем мрачнее и озадаченнее становились лица слушателей.
— Эк загнул, — негромко сказал коренастый пожилой человек, оказавшийся рядом с Марусей, судя по лицу и одежде, машинист. — Перевернул все с ног на голову!
— Да, умен господин, — насмешливо откликнулся его товарищ, возрастом чуть помоложе, но тоже далеко не юноша. — Вот только одного не учел. Если свобода совести — значит, и выбор свободный. А по-ихнему, все поголовно должны бороться только за их дело. Можешь ли ты, хочешь ли — их это не интересует. Должны — и все тут. Кто не с ними, тот против них. И если кто у них, у революционеров, даст слабину — задавят без пощады. Какая же это свобода? С одной стороны, они мне свою волю навязывают, с другой — правительство. Так я уж лучше с правительством соглашусь, оно-то попривычнее.
Маруся закусила губу, стараясь совладать с собой и не вмешаться в разговор. Она просто кипела от возмущения. Да как они могут такое говорить, как могут сравнивать? Революционеры и правительство — одно и то же? Наглая ложь! Правительство старается для себя, а ей и ее товарищам для себя ничего не надо, они же хотят лучшей жизни для них, для этих вот рабочих! И она, Маруся Спиридонова, сознательно, добровольно отказывается от всех свобод и благ для своей личности, подчиняя себя интересам общего дела…
И вдруг ей почему-то вспомнилась Клаша Семенова. Несчастные Клашины глаза и дрогнувшие губы, когда Маруся объявила ее предательницей. Как изменилось тогда Клашино лицо — словно Маруся хлестнула ее по лицу…
На какую-то секунду Марусю пронзила острая жалость к давней подруге и такое же острое сожаление. Не о том ли сейчас говорил этот машинист? В конце концов, разве Клаша виновата, что она хочет выйти замуж и растить детей, а не бороться за счастье народа? Разве она не имеет права выбрать? «Виновата, — сурово одернула себя Маруся. — Не такое сейчас время, чтобы выбирать. В борьбу должны включаться все без исключения, только тогда она кончится победой».
Мысль о Клаше мелькнула и пропала. Маруся стала выбираться из толпы, по-прежнему всматриваясь в лица и незаметно прислушиваясь к разговорам. Задание свое она выполнила, пора уходить. Теперь надо дождаться вечера, когда вернутся Вольский со «студентом» — Леонидом Владимирским — и расскажут обо всем подробно…
Маруся и представить себе не могла, что это был последний день их так и несостоявшейся любви. В следующий раз она увидит Владимира Вольского только через одиннадцать лет, в 1917-м. А одиннадцать лег — слишком долгий срок. И к тому времени Вольский и Спиридонова во взглядах разойдутся слишком далеко — так далеко, что даже воспоминания о былом и сожаления о небывшем не помогут им понять друг друга.