Воля твоя
Шрифт:
Однако... где жизнь? Где жизнь, вновь и вновь спрашиваю я себя? Моей девочке жизни бы ни что не было. Вот как мне сейчас. Только я, в отличие от нее, еще могу огрызаться, ее же ненасытные волки поглотили бы без остатка.
"Прости меня, Ильфионна. Если бы только было иное решение, я ему бы обязательно последовал".
"Прощаю, - по-своему задорно пролепетала она, присаживаясь рядом и толкая меня в бок, - ты делал это от любви, Марек, ведь так? Можешь не отвечать, потому что меня здесь нет, а ответ ты и сам знаешь.
– Она потерлась носом о мое плечо, подняв на меня такой знакомый мне взгляд.
–
– О каких силах ты говоришь?
– Я покажу тебе, - откликнулся он.
– Ты должен увидеть и понять все сам.
– Это она? Точно?
Гомон, как это часто бывает при появлении особенно значимых фигур, мгновенно стих, превратившись в едва заметный шепоток. Но лишь до первого представления. На входе, несколько обескураженно, несколько нерешительно и откровенно пренебрежительно, что легко читалось по не совсем довольному лицу, замерла та, к которой устремились если не все взгляды собравшихся здесь гостей, то их львиная доля. Остальные либо пропустили ее появление, либо банально игнорировали - что поделать, такое показательно-пренебрежительное поведение в высшем свете тоже имеет место быть.
Фигура, словно раздумывая, оглядела сверху вниз пирующий и гомонящий народ. Активный шепоток, уже не такой осторожный, прошелестел сквозь бальную залу подобно дуновению осеннего ветерка. Такой же холодный своим содержанием и сухой произносимыми в страстном лжевосхищении словами. Он вызвал невольные ассоциации с пожелтевшими, сухими, местами прелыми и залежалыми листьями, с неизменным сомнением обсуждающих каждый неверный шаг на них ступившего.
– Несомненно. Это она. Ее лица сложно не узнать.
Вздохи, должные показаться тихими и скромными, сменили шепотки. Вздохи, предвестниками грозы, прозвучавшие далекими раскатами после короткого сезона ветров.
– Невероятно, такая молодая!
– Ей на вид как мне!
– Действительно, словно подросток.
– Она выглядит на двадцать, когда со времен восстания прошло уже больше пятнадцати лет. Ей что, тогда было пятнадцать?
– Я слышал, больше. Она уже тогда не была ребенком. Думаю, вы верно понимаете значение моих слов.
– И верно, разве ребенку под силу пережить то, что пережила она? И после всего этого не сломаться, оставшись собою.
– Довольно... высокопарно, не находите?
– Что вы хотите этим сказать?
– Что от ваших слов веет приторностью испорченного вина - ничего особенного, но пить невозможно.
– И все же, зная ее историю хоть немногим, но получше вашего, я готов утверждать, что так оно и есть. Мои слова - чистейшая истина, хоть и обличенная в неудобоваримую для вас форму, граф. Она из тех, кого годы лишь красят.
– Ах, франт!
– Вы как всегда в своем репертуаре, франт. Нет, не нужно кланяться, и руку свою я вам не дам! Облобызайте чью-нибудь еще!
– И на ней нет ни единого шрама, ни единой отметки тех событий! Ни единой... морщинки! Ладони юнессы и шея княжны, едва дозревшей до замужнего возраста!
–
И верно, пора выдавать замуж. Уж я бы не сомневался, и даже не поскупился б на отсутствие приданого!– Ха-ха!
Веселый, пронзительный, заразительный смех, несдерживаемый батистовыми платочками, вуальками и накрахмаленными ладоньками с ярким и броским маникюром морозил в жилах кровь.
– Да вы смельчак, приглашать в постель настоящую волчицу!
– Глядите, как бы она вас не подрала в первую же брачную ночь!
– Элизара Финкаскор!
– Звучным тенором оповестил герольд, вдруг проснувшись от летаргического сна, будучи недвижимой слепой и глухой статуей - еще одним достоянием интерьера праздничной залы семейства Отара.
Фигура устала стоять на пороге, сделав несколько шагов вперед.
– Также известная, как Искра Нокса, Пылающее Пламя Тильзита.
– Густым голосом добавил Бельгемонц, хозяин празднества. Негромко, но так, чтобы это не прозвучало полушепотом. Так, чтобы сказанное откуда-то из центра залы, это услышала даже только что вошедшая гостья, среди благоговейно замерших в молчании и предвкушении гостей.
Элизара замерла, улыбнулась одними лишь губами, неглубоко поклонилась. Шагнувший вперед Бельгемонц подал ей руку, приглашая на банкет, в полной мере втягивая в начинающееся празднество замка. Осторожно облокотившись, женщина еще раз поклонилась, сверкнув взглядом.
– Невероятно, такие проницательные глаза.
– Я бы сказал, что там мудрость. Много мудрости.
– Как она взглянула на Бельгемонца... Аж мурашки по коже.
– Да-а, такой момент.
– Держу пари, у него тоже внутри все перевернулось.
– Так может глядеть только прошедший через пекло человек.
– И не говорите!
Смех.
– Маршал знает, о чем говорит, мадемуазель. Я вот, например, отношусь к его словам с превеликой серьезностью. Предлагаю и вам, дабы в один момент не попасть впросак.
– Думаете?
– Задумчиво протянула гостья, поглядывая при этом в сторону маршала.
– Маршал мой друг, и я знаю некоторые... аспекты его биографии.
– Ну, полноте, граф. Не будем сейчас об этом.
– Нет-нет, маршал, я и не думал углубляться в подробности. С другой стороны, это ваше личное дело кому и при каких обстоятельствах доверять строчки собственной жизни, пресыщенные, скажем так, заметной остринкой.
– Остринкой, говорите? Какой же именно?
– Вы позволите?
– Извольте. Это не тайна.
– Зареченской остринкой.
– Заречье!
Сдвоенный пораженный дамский вздох.
– Невероятно!
– Столь же невероятно, как присутствие здесь Искры, не так ли?
Загадочное молчание, приправленное таинственными улыбками.