Чтение онлайн

— Ты просто не мог видеть, как она через поля удирала. А я вот наблюдал, — замечает Пахомыч с выразительной осторожностью.

Именно она и бесит. Скриплю зубами.

— Сегодня нас шестеро, если что… — подкидывает Глебыч. — А тогда было только четверо.

Яббаров, естественно, не задерживается с реакцией:

— Ой, с тобой-то, Пима, успех точно гарантирован!

— Иди на фиг, сказал!

— Продолжите сраться, я вас сам раскидаю, — предупреждаю их я. — Задрали.

Воцаряется тишина.

Вой свирепствующего по территории ветра едва ли не единственным мощным звуком остается. Хлещет по щекам, будто отвешивая лещи от того, кто смотрит сверху

Господь, не оставь меня. Прости, спаси и сохрани.

Горящий над нужной дверью фонарь как будто добро дает. Во всяком случае, манит, заглушая глас разума протяжным жужжанием лампы.

— А где бабуля? — хохмит Яббаров в последнюю секунду.

— Я за нее! — тут же откликается Рацкевич.

Смерив этих двоих тяжелым взглядом, срываю монтировкой замок. Первым шагаю в прокопченную темноту. Отложив в сторону инвентарь, включаю фонарик. Едва мазнув светом по огромным угольным котлам, пускаю длинный луч по уходящим вглубь помещения трубам.

— Накось выкуси, — выдыхает Яббаров.

Остальные присвистывают.

— Походу, в эту котельную не ступала нога человека с момента модернизации центрального газового отопления. Проще говоря, те, кто здесь бывали, давно мертвы.

— И к чему ты это говоришь? — пресекает разглагольствования Китайца Пима.

— К тому, что здесь здорово сохранилась атмосфера. А учитывая то, как с течением времени канувшие в века эпохи становятся мейнстримом, в это место смело можно водить экскурсии.

По пути к внутреннему выходу из котельной тема развивается.

— Зачем мы здесь? — обрываю пустой треп, когда приходит время освежить план.

— Чтобы показать говнозистам, что такое настоящее веселье, — чеканит Набиев вяло.

Я киваю.

— Пахомыч, ты отвечаешь за музыку и медиа, помнишь?

— Да, конечно. Все с собой.

Снова киваю.

— Яббаров, твоя миссия?

— Уволочь Агнию на танец и при всем честном народе короновать. Ой, ля, простите, — бьет в извинениях идиотские поклоны, — засосать.

В третий раз киваю. Поджимая губы, стискиваю челюсти.

— Рацкевич? — поддаю чуть резче.

— На мне пожарная система.

Четвертый кивок.

— Пима?

— Я отвлекаю дежурный научный состав.

— Отлично, — толкаю я вместе с пятым кивком.

Пока двигаемся вдоль труб, с улицы еще слышится завывание ветра. Но когда минуем двери и выходим в буферную зону, все наружные звуки стихают. На смену им приходят отголоски доносящейся из бального зала музыки.

Напряженный взгляд ловит свет в конце коридора. В фонарике больше нет необходимости, прячу его в карман пальто.

Не сговариваясь, надвигаем козырьки кепок ниже и ускоряем шаг.

Стилизованный ритм трека странным образом совпадает с ходом моего сердца. Сила на протяжении долгого времени сохраняется в одном диапазоне, но звук с каждым ударом становится объемнее, будто барабанщик в какой-то момент выливает на установку воду. Понятия не имею, какая жидкость в моем чертовом организме ее заменяет, создавая подобный эффект, но факт в том, что он есть.

Вдох. Выдох.

За прошедший год мы с Агнией Филатовой сделали друг другу немало гадостей. Продолжая видеться каждый день после школы или на одном из ее допов, все чаще лезли в другие аспекты жизней друг друга. Во все, блину, щели. Только бы побольнее задеть.

С Эмилией практически сразу же порвать пришлось. После того, как Филатова приперлась в секцию Ломоносовой по волейболу, настроила против нее команду и в один из дней окунула головой в унитаз, выбора у меня как бы не было. Я не мог защищать Мильку двадцать четыре часа в сутки, не мог тормознуть сошедшую с рельсов А.Г.Н.И.Ю., не мог убить ее и не мог, черт возьми, оставить ее, как она сама того требовала, в покое.

— Ты перестала бояться чужого мнения? Разве статус суки не пугал тебя?

— Лучше быть сукой, чем гребаной жертвой!

— Не трогай, чтоб тебя, Эмилию! Все это только между нами!

— Твоя Эмилия может быть в порядке в двух случаях, Нечаев: а) ты отваливаешь от меня; б) ты отваливаешь от Ломоносовой! Терпеть тебя в своей жизни и слушать, какая у тебя расчудесная добрая девушка, я не собираюсь!

— Ну ты и дрянь, — прорычал я в бешенстве. — Вцепилась в того, кто априори слабее, и рада вершить беспредел!

— А ты со мной не то же самое делаешь?!

— Я не пользуюсь своим физическим преимуществом. А на словах мы на равных.

— М-м-м-м-м… — выдала она какую-то мелодию. — Ошибаешься, Нечаев.

В чем ошибаюсь, тогда так и не допер.

Осознавал, что Филатова просто избалованное дите, что не мне ее исправлять, что на фиг надо вообще… И все равно пролонгировал это сражение.

— Оба неправы, — заключил в какой-то момент мой брат Илья. Он был вторым после Яна, на два года старше меня. Допускаю, что понимал чуть больше, когда подхватил кое-что от плюющейся ядом Филатовой. — Да вы одинаковые! Два говноеда, — накинул лихо, стянув одним узлом. — Мне в принципе побоку, чем вы занимаетесь. Но постарайтесь, чтобы об этой фигне никогда не узнала родня. А то… — запнулся. Внушительно посмотрев на меня, добавил: — Ты знаешь, что будет.

Филатова, конечно же, сразу смекнула. И с тех пор периодически угрожала дойти с жалобой до моих родителей.

— О себе подумай, дура, — попытался остудить ее я, не на шутку забоявшись мысли, что о моих поступках узнает отец.

Какие бы доводы я ни озвучил, он бы сказал, что я веду себя недостойно. И был бы прав. Безусловно. Умом я все это понимал. Но поставить с Филатовой точку не мог.

— Главное, чтобы тебе было хуже, чем мне, Егорыныч. А свое я вытерплю, — выдала стерва с улыбкой.

Она была моим жгучим секретом. Моим тлетворным стыдом. И моим томительным грехом. За то, что я с ней натворил, мне однажды придется ответить. Но уж лучше перед творцом, чем перед отцом.

Часто напоминал матери, мол, я уже готовый мужчина. Однако, как показала жизнь, взросление — это все же постепенный процесс. В чем-то я еще недотягивал. Болтался при сквозняках. Сходил с курса при ураганах. Вспыхивал при пожарах.

Ценности и принципы — это круто. Но есть еще такая непредсказуемая вещь, как психика. Ею я не всегда мог руководить. Филатова часто говорила о химии. Возможно, в том ее вина. Чаще всего все происходило непредсказуемо. Не было шанса поймать момент, когда случался этот перекос. Я думал одно, планировал второе, а в следующий миг уже делал третье, просто потому что терял способность управлять своими эмоциями.