Чтение онлайн

— Нет. — Я вцепилась в его руки, пытаясь удержаться в сне. — Ещё нет. Мне нужно столько —

— Это только начало. — Он тоже тускнел, становился прозрачным, хотя его глаза оставались плотной чернотой со звёздами внутри. — С каждым сном ты всё ближе к воспоминанию. Каждый сон возвращает тебя домой.

— В сад?

— Ко мне.

Это признание должно было звучать собственнически. Вместо этого оно прозвучало потерянно — как молитва того, кто разучился надеяться, но всё ещё не может перестать пытаться.

Меня тянуло назад, вверх, сквозь слои сознания, словно я

плыла через мёд, сделанный из света. Последним осязаемым было его рука в моей, большой палец всё ещё чертил бесконечные круги на ладони.

— Твоё имя, — позвал он, когда я поднималась к пробуждению. — Вспомни своё истинное имя.

Сад схлопнулся в одну точку света, затем вспыхнул наружу — вспышкой со вкусом серебра и печали. Я проснулась с резким вдохом в своей постели, выгнувшись, с руками, хватающими воздух, который секунду назад держал его.

Рассвет прокрадывался в окно, окрашивая всё в серо-розовые тона. Моё дыхание клубилось в холодном воздухе, но я почти не замечала — потому что кровать, пол, каждая поверхность моей маленькой комнаты были покрыты серебряными лепестками, которых не должно существовать.

Они уже начинали исчезать, становиться прозрачными, по мере того как утро вступало в силу. Но один оставался плотным там, где упал на мои губы — со вкусом инея, памяти и имени, которое я почти вспомнила.

— Мирен.

Средняя часть моего имени — да. Но и нечто большее. Значение, которое я утратила. Часть меня, вырезанная когда-то и только теперь начинавшая отрастать заново, нежная, как новая кожа над раной.

Я села, серебряные лепестки посыпались с волос, одежды, кожи. Каждый шептал, падая, произнося слова на том древнем языке, которым я говорила в воспоминании о проваленном ритуале.

Помни, говорили они. Помни, кем ты была. Помни, что обещала. Помни его.

Один лепесток остался на ладони, отказываясь исчезать вместе с остальными. Я сомкнула пальцы вокруг него, чувствуя его края — острые, как истина.

Снизу донеслись шаги Мелоры — она уже двигалась по лавке, готовясь к дню. Обычные звуки утра: свистящий чайник, перетираемые травы, звон бутылочек. Но под ними — нечто иное. Резонанс, словно отдалённый звон огромных колоколов.

Каждое зеркало в лавке пело.

И я знала — с уверенностью, минующей мысль и живущей в костях — что он смотрит через каждое из них.

Сад дрожал в её отсутствие. Реальность пыталась вспомнить собственную форму без её присутствия, которое удерживало всё на месте. Я стоял там, где она исчезла, рука всё ещё была протянута к пространству, где она только что была, пальцы сжаты вокруг пустоты, обжигающе холодной — холоднее любой физической раны.

Четырнадцать лет я ждал. Четырнадцать лет тишины. Я смотрел через каждую отражающую поверхность её мира, ловил обрывки образа девушки, которая меня не знала, которая обходила зеркала с осторожной настороженностью, которая носила эти проклятые перчатки с серебряной нитью, как броню против собственной природы.

Теперь она начинала вспоминать, и сад —

наш сад — не знал, цвести ему или увядать.

Кристаллические розы осыпали лепестки потоками серебряного света, каждый нёс фрагмент памяти. Здесь — её смех в семь лет, когда она обнаружила, что может ходить по вертикальным поверхностям этого пространства. Там — решимость двенадцатилетней девочки, поклявшейся найти способ привести меня полностью в её мир. И повсюду — как капли крови из раны, которая не заживает, — память о нашей последней встрече перед Расколом.

Я двигался сквозь разрушающийся ландшафт; моя форма менялась сама собой. Иногда — змей, древний и терпеливый. Иногда — мальчик, которого она знала первым, юный, полный надежды и глупой веры. Иногда — это обличье, застрявшее между, ни полностью человеческое, ни полностью иное.

Зеркала, висящие в пустоте, показывали мне то, что я уже знал: Ауреа просыпается в своей маленькой комнате, серебряные лепестки растворяются вокруг неё, как утренний иней. Она сидела среди них, прижав пальцы к губам, где задержался последний лепесток, и я тоже ощущал его — этот призрак связи, сладкий и горький, как прощание.

Через сотни зеркал в её мире я наблюдал за ней. Лавка под её комнатой ожила отражениями, каждая поверхность пела резонансом пробуждающейся силы. Пожилая женщина, Мелора, стояла посреди всего этого, наконец понимая, что её тщательные подавления потерпели неудачу.

Хорошо. Пусть рушатся. Пусть каждое связывание, наложенное ею на мою Аурею, расколется, как весенний лёд.

Даже думая так, я понимал жестокость этого желания. Мелора спасла её, когда я не смог. Подарила ей четырнадцать лет жизни — пусть и половинной, пусть построенной на забвении. Я должен был быть благодарен.

Но не был.

Звук прокатился по саду — не совсем голос и не совсем музыка, нечто между. Само пространство звало меня, призывая к сердцу этого угасающего мира. Я последовал за тягой, двигаясь по тропам, которые вновь формировались под ногами, мимо зеркальных водоёмов, показывающих не образы, а чувства, обретшие форму. Её растерянность — вихрь серебра и фиолетового. Её страх — острый, кристаллический. Её узнавание меня — тёплое, как летний звёздный свет.

Сердцем сада был собор зеркал. Каждое отражало иной момент нашего общего прошлого. Но в центре стояло то самое — Последнее Зеркало, единственное, что не разбилось, не поблекло, не перестало верить в её возвращение.

Оно было огромным — от пола сада до бесконечного неба над ним. Рама вырезана из застывшего звёздного света, оплетена нитями судьбы, смысл которых я пытался понять всю жизнь. Здесь мы проводили ритуал. Здесь она пыталась вытянуть меня наружу. Здесь всё пошло не так.

Я прижал ладонь к его поверхности — и оно показало то, чего я меньше всего хотел видеть.

Ауреа — совсем юная, её сила на пике — стояла в круге серебряного огня, пока её брат Ваэн удерживал заклинание с моей стороны стекла. Она произносила слова, старше языка; её голос звучал в унисон с самим собой сквозь измерения. Завесы между мирами истончались — тоньше, ещё тоньше — и начинали рваться.