Верность
Шрифт:
— От радостей обывателя? — почему-то улыбаясь, спросил Федор.
— Не утрируй! Ты понимаешь, что я имею в виду. Я имею в виду простые человеческие радости! Наслаждение природой, искусством, всем этим звонким, красочным земным миром, в котором мы живем. Знакомо вам это чувство, подвижники? Нет? Или вам все человеческое чуждо?
— Кому «вам»? — сразу нахмурившись, спросил Федор. — А тебе?
— Мне? — Анатолий вспыхнул, сжал кулак, словно хотел забрать весь этот звонкий, полный красок мир, но, оглянувшись на Марину, ничего не сказал.
Отошел к окну и, опираясь
Марина, которая все время сидела молча на диване, кутаясь в платок, не выдержала, поднялась и вышла в другую комнату.
Анатолий сказал не оборачиваясь:
— Пойдем в общежитие!
В общежитии он пришел притихший и сосредоточенный. Прихлебывая чай из блюдца, скучно хвалил:
— Хороший чай. Люблю, грешный, чайком побаловаться.
— А там что же не стал пить?
В квартире Соловьевых, когда Марина приглашала его к столу, он действительно отказался от чая, сказав, что терпеть его не может.
— Секрет, — невесело засмеялся Анатолий.
— А распинался о человеческих радостях зачем? Тоже секрет?
— Тебя это интересует? — сузил глаза Анатолий.
— А как же? Ты мне адресовал.
— В отношении тебя я, кажется, пересолил. Ты не такой… все-таки.
— Ну, спасибо, — иронически усмехнулся Федор.
Потом Анатолий, с потеплевшими доброй усмешкой глазами, рассказывал о своих родителях.
— Я ведь своего отца перевоспитал, знаешь? Сейчас как шелковый. Недавно сказал мне: «Я, — говорит, — буду спокоен за твоих детей». А то ведь целая война была! Как родители со мной возились!.. Хотели сделать не жизнь, а легкую прогулку, чтобы все шутя… Бывало, реву, прошусь с ребятами в пионерский лагерь — не пускают: простудишься, змея укусит, то да се… Или едут ребята в колхоз на уборку урожая всей школой — весело, шумно, здорово! А мои — по докторам бегают, о справках хлопочут… Тьфу!
— Ты в этом отношении напоминаешь Виктора, — произнес Федор. — Его так же оберегали в детстве.
— Я? Виктора? Вот уж нисколько! Я все-таки вырвался, ушел в ФЗУ, хлебнул два года веселого труда, а он что?
Подумав, усмехнулся:
— У отца на столе стоял красивый серебряный подсвечник. Помню, я все приставал к нему: зачем тебе он? Отдай, кому нужно. Ну, в театр, в магазин. Нет! Уперся, пусть стоит. Дорогая вещь. Вот и Виктор — подсвечник! Ценный, может быть, — не знаю, а только ни к чему он.
— Как ни к чему? — удивился Федор.
— Да так, ни к чему.
— Странно! — сказал Федор в задумчивости. — У Виктора есть недостатки, но сказать, что он ни к чему… нельзя, по-моему. Он очень способный, отличник. Пишет стихи, скажем…
— Стихи пишет? — Анатолий вскочил, вспыхнул, выпрямился. — Разве так стихи пишут? Что это, жвачку жевать — стихи писать?
— А как — ты знаешь? — с веселым лукавством, любуясь товарищем, спросил Федор.
— Знаю! Вот как Маяковский — это стихи! — И, отступив шаг назад, он продекламировал, взмахивая рукой:
Но землю, которую завоевал и полуживую вынянчил, где с пулей встань, с винтовкой ложись, где каплей льешься с массами…Блеснув глазами, Анатолий повысил голос:
с такой землею пойдешь на жизнь, на труд, на праздник и на смерть!— Вот стихи! А что у него, у Виктора? — И с издевкой, кривляясь, прочел:
Ты хорошая, ты чистая, Ты в груди моей одна. За твои глаза лучистые. Не жалея, все отдам!— Бог мой! Он все отдаст! — Анатолий презрительно захохотал. — Щедрость нищего!
— Постой! — возмутился Федор. — Как ты смеешь, не зная человека…
— Смею! — крикнул Анатолий и вплотную подошел к Федору. — Знаешь, что он мне сказал вчера? Знаешь ты, нет?
— Ну?
— Было бы понятным, если бы я услышал это от тебя. Он сказал: «Слушайте, молодой человек. Вы напрасно крутитесь около Марины… У нее есть муж, ребенок…» А? Здорово?
И отошел, остановился у окна в выжидательной позе.
— Ну, здорово? Что ты молчишь? Или ты одобряешь это… заступничество?
Он не скрывал своих чувств к Марине ни сейчас, ни прежде, в деревне, когда Марина была девушкой. И все-таки Федор не испытывал неприязни к нему. Удивляло только вмешательство Виктора. Тот никогда не выражал особенно родственных чувств к нему, чем, впрочем, отвечал ему и Федор.
Пряча усмешку, Федор спросил:
— Ну, а если бы я тебя предупредил: не крутитесь, молодой человек?
Анатолий не ответил на вопрос. Невесело, спрятав руки за спину, он наблюдал за другом.
— Продолжай, продолжай, — угрюмо произнес он.
— Дурачок ты, — незлобиво сказал Федор. — Если у Марины есть чувство ко мне, — он чуть покраснел при этом, — сколько ты ни крутись, бесполезны твои хлопоты. Ревность — одна из отвратительнейших черт в человеке. Человек должен быть свободным — в мыслях, в поступках, в чувствах. Свободным и честным!
— Это у тебя не из книг? — подозрительно спросил Анатолий.
— То есть ты хочешь сказать: не мое? Я лгу? У меня не так?
— Да.
— Если б у меня было не так, я давно бы тебя спустил с лестницы, а Марине устроил бы сцену.
Анатолия, видно, не совсем уверил этот аргумент.
Он постоял хмурясь.
— Ну ладно! Наплевать и забыть.
В день отъезда Анатолий зашел к Марине проститься. Они были вдвоем в комнате.
— Ты приедешь летом? — спрашивала Марина.