Чтение онлайн

Марина стояла у зеркала, и Федор не видел ее лица. Но по тому, как высоко она приподнимала плечи и резко двигала руками, расчесывая волосы, он догадывался, что разговор этот неприятен ей.

— Я не навязываю тебе своего мнения, Марина. Напрасно ты думаешь. Танцуй, пожалуйста. Но мне кажется… ходить одной (хотел добавить: замужней женщине, но какой-то внутренний протестующий голос остановил его)… возвращаться так поздно… не совсем безопасно.

— Я хожу с Виктором, — возразила Марина. — На этот счет ты можешь быть совершенно спокойным.

Да, Федор спокоен «на этот счет». Ревность была чужда и непонятна ему. Федора действительно тревожило,

что Марину — одну — могут обидеть поздно на улице. Она ходит с Виктором, это хорошо, но… гораздо было бы лучше, если бы жена ходила с мужем. Нет, жена танцует, а муж — не охотник до танцев, — усилием воли подавив невеселые мысли, до глубокой ночи корпит над книгами и конспектами. Работать, работать! Жизнь большая, когда-нибудь и затеплится вновь их семейный очаг: не может же до бесконечности тянуться этот разлад!

Марина возвращалась с танцев усталая и грустная. Хотя бы приходила веселая!

Итак, этот вопрос Анатолия: счастлив ли Федор?

Он отнял пальцы от глаз.

— Не знаю, Толик. Как-то не думал — счастлив, нет ли…

— Об этом надо думать, Федор. Даже если ты нашел уже себя в жизни, все равно держи себя на взводе. Счастье — оно покроется плесенью, если его не обновлять. В жизни всегда есть что-нибудь лучше того, что ты уже достиг.

— Это верно, — согласился Федор. И, желая оставить друга в убеждении, что он, Федор, уже нашел себя в жизни, а за обновлением дело не станет, спросил: — А ты нашел себя в жизни!

— Нет! Все еще мечусь. Хочется чего-то необыкновенного, лететь куда-то, выпучив глаза. Иногда смешно: да полно беситься! Учишься, будешь инженером — что тебе еще надо? Нет, жадны глаза. Дорог так много, и жалко, что только по одной можно идти. Иногда придет глубокое убеждение: ошибся, ошибся, надо было из кожи лезть, но стать… ну, кем? В детстве хорошо рисовал, а художник не получился. Бросил. Стихи писал, знаешь? Отрастил шевелюру, ходил — важничал. Потом понял: стихи мои дрянь. Тоже бросил.

…Вот и Анатолий, оказывается, беспокоен. Почему?

Федор спросил его об этом. Анатолий, усмехнувшись, сказал:

— Спокойствие — душевная подлость.

— Подожди, подожди, — встрепенулся Федор, — это я где-то уже слышал.

— Это Лев Толстой сказал.

— Правильно. — Федор задумался: «Прав он, Лев Толстой? Ну да, его слова вполне определяют довольное спокойствие обывателя».

…Все, о чем они беседовали, занимало обоих в одинаковой степени, потому что все это накопилось за несколько лет разлуки.

— Федор, признаться?

— Прошу.

— Двадцать один год стукнуло — ой-ой-ой, какой большой! А, понимаешь… — Анатолий засмеялся и доверчиво, светло улыбаясь, продолжал: — Нет девушки. Трагедия? Ха-ха! Бывают увлечения, но не то… — Подумав, добавил: — Впрочем, это само приходит. Верно, насколько я разбираюсь? Нет, знаешь что, серьезно, хочется вот такой любви, — Анатолий раскинул руки, — чтобы «с простынь, бессонницей рваных, срываться, ревнуя к Копернику». Вот! — Помолчал, склонив голову, и вдруг закивал с хитрой улыбкой: — Да, да, Федор… Стихи, профессия, любовь, много хлопот… бывают и шишки, и ссадины, и ушибы, а… — он заблестевшими глазами уставился на друга, — ни черта не значит. Даже и личное горе, — что говорить, может случиться, — но оно никогда не станет у нас трагедией. Вот в чем дело. Федор! Говорят, нас балуют. Не знаю! Один умник у нас выразился: давайте, говорит, воспитывать людей жесткими, суровыми. Договорился малый! В такой взяли оборот, что только

попискивал.

Федор вспомнил Ванина и сразу никак не мог догадаться, в какой это было связи с тем, что говорил Анатолий.

«Постой, постой, — нетерпеливо тормошил он свою память. — Что же это было такое в прошлом, связанное с Ваниным? Ах да, эти сомнения в нем, добром, мягком человеке».

Остались ли эти сомнения? Странно: как-то незаметно Федор освободился от них.

Анатолий приподнял руку и тихо сказал:

— Смотри! — Лицо его было серьезным и сосредоточенным и в то же время будто светилось изнутри тонко и переменчиво. Он торжественно-замедленным движением приподнял правую руку, согнув ее в локте, опустил во внутренний карман пиджака, а затем быстро вынул, — в пальцах он сжимал красный прямоугольник партийного билета, — припав грудью к столу, Анатолий сказал: — Вот это — главное! Приняли!

Федор быстро протянул руку.

— Дай! Что же ты мне раньше не сказал? Эх, ты! — И он взял билет.

Анатолий улыбался, наблюдая за выражением лица Федора. И как у него недавно, когда он доставал билет, так и у Федора сейчас было на лице выражение серьезно-сосредоточенное и торжественное.

«Стрелецкий Анатолий Владимирович, год рождения 1919, — читал про себя Федор, — время вступления в партию — сентябрь, 1940 год. Ленинский райком ВКП(б), г. Москва».

Билет был точно такой, как и у него, Федора, только с другими данными.

— Да. Это главное. Береги!

Анатолий развернул билет, заглянул в него, сложил осторожно, улыбаясь, опустил в карман и попробовал сверху пиджака: надежно ли? Задумался, склонив голову, потом зачем-то оглянулся, будто увидев впервые все окружавшее его, встал.

Федор поднялся вслед за ним.

— Пойдем. — Идя рядом с Федором, держа его за руку, Анатолий говорил: — Знаешь, Федор, о чем я думаю? Удачно мы родились, черт возьми! Время-то какое, а? Великое время и — требовательное! С нас многое спросится! — Он приблизил к Федору улыбающееся лицо и шутливо-угрожающе низким голосом произнес, стиснув его руку: — Крепись!

— Слушаю-с! — в тон ему отозвался Федор.

Первое заседание партийного комитета было посвящено итогам соревнования. Выступали многие, но Ванин с деликатной настойчивостью вел заседание по тому руслу, которое, видимо, он наметил.

Любители поговорить чувствовали себя связанными его осторожными, тихими замечаниями:

— Вот этого не следует… Это не надо. Скажите вот о чем… Вы кончили?

Улыбка и — легкий, успокаивающий жест рукой.

— Нет, нет, достаточно, достаточно… Вот, я вижу, товарищ Ремизов выражает нетерпение, пощадим его, дадим слово, хорошо?

И, чуть приподняв худенькие плечи, прицеливается в Ремизова глазами:

— Пять минут. Надеюсь, вас устроит?

По просьбе Ванина Стрелецкий рассказал о жизни своего института.

Радость встречи с другом омрачилась для Федора неожиданно пришедшим сознанием, что у него, в сущности, мало друзей. С Виктором Соловьевым, которого уважал за его отличную учебу и, особенно в последнее время, за склонность к поэзии, вчера поссорился. Виктор, член комитета, собиравший взносы с комсомольцев, оказывается, сам не платил их более трех месяцев! Федор заявил ему, что этот вопрос он вынес на заседание комитета и на общее комсомольское собрание института.