Veritas
Шрифт:
11 сентября 1683 года подошли христианские войска, чтобы с боем, случившимся на рассвете следующего дня, освободить Вену. И как раз 11 сентября 1683 года я познакомился с аббатом Мелани. В 1697 году в этот день принц Евгений сразился с турками в знаменитой битве при Зенте, и в 1709 году, опять же, 11 сентября, с французами при Мальплаке. 11 сентября 1702 года Иосиф в первый раз завоевал Ландау. В тот же день в 1714 году пали Барселона и Каталония, после того как были оставлены Карлом, утопленные в кровавой бане руками Филиппа V.
Только теперь я понял: я вернулся туда, откуда вышел. Ты все получил, больше ничего уже не будет, слышал я шепот голосов. Теперь ты должен давать. Ты научился, теперь ты должен учить. Ты жил, теперь должен дать жизнь.
Со
Жизнь преподала мне свой урок, повторяя старые мелодии прежних дней. Теперь настало время отдать то, что я получил в подарок. Из зрителя, которым я был, я должен был стать актером для новых зрителей; из ученика стать учителем для других учеников; из кувшина, которым я был, превратиться в источник, проливающийся в другие кувшины. Из равных талантов я был призван не зарыть монеты, доверенные мне господином, в землю, а сделать ставку, чтобы приумножить их. Как? Ответ я уже получил: с помощью прошлого. С помощью того, что рассказал мне аббат Мелани за три года, которые я прожил у него в Париже. Жизнь Атто станет моей, его воспоминания – моими. Искусство станет моим прибежищем и моей мастерской.
Вот так и стало то, что тридцать лет назад было не более чем времяпрепровождением молодого слуги, а семнадцать лет назад – одноразовой работой для Атто, решением всей моей жизни.
Я писал о прошлом веке, последнем веке человечества. В книгах я соединил все то, что пережил вместе с Атто, с тем, что услышал от него в рассказах.
Скучно выносить на бумагу так много прошлого! Иногда я спрашиваю себя: «Успею ли я вовремя? В состоянии ли я это сделать?» Я поглаживаю монетку из Ландау, которую Клоридия так и не положила обратно в сундук принца Евгения, и опасаюсь, что мне не хватит сил долго сохранять эти такие далекие времена. В основном я работаю тогда, когда все вокруг спит. Мне потребуется много ночей, чтобы на бумаге остался слепок времени.
В нашем восприятии так много ошибок, которые искажают настоящую жизнь, если таковая вообще существует. В как можно более точной транскрипции, которую я пытаюсь записать, не изменяется происхождение красок и звуков, потому что я отказался от того, чтобы отделять их от причины. Я описываю сотню масок, которыми обладает каждое лицо; некоторых людей я описываю с каждым ничтожным жестом, который был причиной смертельного потрясения и поколебал нашу уверенность, поскольку изменил цвет морального неба. В записи вселенной, которую нужно срисовать, я не забываю выпустить на сцену и читателя, однако не телесное его проявление, а образ его лет, которые он, сам того не сознавая, тащит за собой, когда ступает по жизни. Усилие, которое дается ему все труднее и труднее и в конце концов его побеждает.
У нас у всех не одно только место в пространстве, но и во времени. Вот оно: идея, что время воплощается в нас, что прожитые годы не отделяются от нас, – это истина, которую все чувствуют и которую я пытаюсь подчеркнуть. И в тот день, когда Господь «натянет тетиву» моей жизни и зерна будут отделены от плевел, Он потребует от меня отчета и я отдам в Его руки плоды своих трудов.
Чернильница и лист бумаги: других способов общаться с людьми у меня не осталось. Голос ко мне не вернулся, я навеки остался немым. Где-то в этих записях написано нечто вроде: «Я страдал от своего молчания, в которое мог войти каждый, словно в место гарантированного гостеприимства. Я так хочу, чтобы мое молчание полностью сомкнулось вокруг меня». Что ж, оно сомкнулось. Поэтому я не могу послужить ему лучше, этому черному штриху на белом фоне, который напоминает мне шахматную доску Христо, моего спасителя.
Перья –
вот мой голос. Хотя я время от времени помогаю своим зятьям на винограднике, письмо – единственное занятие, которым может заниматься немой. Печатник из Амстердама очень добр и согласился напечатать и продавать мои книги. Туда я отсылаю свои рукописи, в свободную Голландию «Трудолюбивой пчеле» – так звучит адрес, и мысль о том, что это – образ моей скромной, но неутомимой работы, нравится мне.Иногда меня снова охватывает старая тоска. У меня были глаза, чтобы увидеть мир взглядом, который становился таким, каким представлялся моему пророческому зрению. Если так должно быть по небесной справедливости, то было несправедливо не уничтожить меня раньше. И это я повторяю себе все время из глубины души.
Разве я заслужил это умиротворение моего смертельного страха? Что это, что растет в мои ночи? Почему мне не дана была сила искоренить грехи этого мира ударом топора? Достигнут ли мои книги совести человеческой? Почему я не обладаю силой, чтобы заставить кричать обесчещенное человечество? Почему мой ответный крик, который я доверяю перу и бумаге, не сильнее громких команд, которые властвуют душами на всем земном шаре?
Я сохраню документы для времени, которое уже не будет понимать их, чтобы не сказали, что это подделки. Но нет, время, когда так скажут, не наступит. В своих книгах я пишу о трагедии, побежденным противником в которой оказалось человечество, его конфликт с миром и природой заканчивается смертью. Ах, у меня нет иных героев, кроме людей, поэтому и нет у этой драмы других зрителей. Но от чего умирает мой трагический герой? Он погибает в ситуации, которая засасывала его, как болото, пьянила, заставляла возвращаться к себе вновь и вновь?
Но… что, если люди однажды выберутся из этого приключения благодаря милости Божьей – захирев, обеднев, постарев, конечно же, – и высшим законом воздаяния их привлекут к ответу, одного за другим, руководителей универсального преступления, которые выживают всегда: Палатино, Пеничек и другие слуги, палачи и сатрапы, рабы Вельзевула? Ах, если бы мы могли запереть их в храмах и по жребию приговорить к смерти каждого десятого, чтобы потом не убить их, а дать пощечину! И сказать им: как, разве вы не знали? Вы не думали, что после объявления войны среди множества вероятностей горя и позора существует еще несчастье, что детям будет не хватать материнского молока? Как, вы не измерили безутешность одного-единственного страшного часа за время многолетнего плена? Вы не взвесили страдание тоскливого вздоха, замаранной, израненной, убитой любви? И вы не заметили, как трагедия превратилась в фарс – ведь вездесущий ужас навсегда соединился с древним безумием формально вполне корректно, – преобразившись в комическую оперу? Поистине, это будет одна из тех противоестественных комических опер, написанных сегодня, текст которой – оскорбление, а музыка – мучение.
В тени нового демона из Англии, финансового монстра, природа была изнасилована истеричным старанием. На вооружении у него бумага. Газеты за последние годы пережили настоящий взрыв, и ничто не указывает на то, что он вскоре закончится. А я в молодости хотел стать газетчиком! К счастью, в тот далекий 1683 год аббат Мелани позаботился о том, чтобы у меня исчезло желание заниматься этой деятельностью.
Газеты – это машины, и жизнь людей бросают им на поругание. Жизнь, конечно же, это только то, чем она может быть в такую эпоху, как эта, эпоху машин; и так возникают глупые, дурацкие порождения, и все они несут на себе клеймо вульгарности.
Бумага командует оружием и превратила нас в инвалидов еще до того, как пушки нашли свои первые жертвы. Разве не были уже разорены все царства фантазии, когда втиснутый в клише листок объявил войну населенному миру? Нет, не печатный станок привел в действие машины смерти. Но он опустошил наши сердца, чтобы мы уже не могли себе представить, как выглядит мир без войны и газет. Вы опьянили ими народы, и короли земные блудили с ними, и мы все пали от вины вавилонской блудницы, которая – напечатанная и распространенная на всех языках мира – убедила нас в том, что мы враги друг другу и что должна быть война.