Великое Лихо - 2
Шрифт:
С тем и уснул Луня.
* * *
Утром путники проснулись под толстым слоем снега - оказалось, что после полуночи начался снегопад, заваливший все вокруг свежим пушистым снежком. По такому быстро бежать трудно - лызины проваливаются, а в мех на их нижней стороне набиваются снежинки и мешают идти.
Быстро перекусили, увязали мешки, Шык достал Чертеж и прикинул, сколько им ещё идти до земель чудей. Выходило - всего ничего, день-два, не больше. Путники встали на лызунки и гуськом двинулись на полуночь и закат, а по правую руку от них, ещё не видимое за заснеженными деревьями, вставало в морозной дымке
* * *
На брошенное чудское селение, заваленное снегом по самые крыши, маленький отряд напоролся к середине следующего дня. Два десятка корой крытых избушек, выстроенных на огромных пнях, пара балаганов, изгородь вкруг - вот и все городище. И ни следа, ни зарубки - нет людей, ушли, давно и навсегда, судя по тому, что все, что можно было унести, с собой забрали.
– Вот так так!
– удивленно протянул Зугур, сгибаясь в три погибели и заглядывая в крайнюю избу: - Одни стены! Кто ж их спугнул, сынов заячих? Уж мест-то - глуше не придумаешь, леса кругом чащобные, пеший еле-еле пройдет, а уж конному и вовсе не пролезть.
– А летом тут ещё и болотина везде!
– кивнул Шык: - Тут чудей точно никто не достал бы. Что ж за напасть, хотел бы я знать? Ладно, дальше побежим - больше узнаем. Нам, пожалуй, и все равно, встретим мы тех чудей, нет ли...
– В тепле-то хорошо бы переночивать хоть разок, а, дяденька?
– Луня зябко повел плечами: - Да и припас, что из дома прихватили, к концу подходит.
– Лунька, тебе пожрать бы только!
– хохотнул Зугур: - По мне так: чем меньше мы кого на пути нашем встретим, тем лучше!
Тут уж против сказать было нечего, и Луня, сердито сопя, первым двинулся дальше, бороздя лызинами снежную гладь.
Лес мало по-малу менялся. Совсем исчезли родные дубы, стало меньше липы и березы, зато появился густой подлесок из ольхи, тальника, вербы. "По болотам идем!", - смекнул Луня. Шык говорил, что земли чудей вдоль всего морского побережья болотистые и мокрые, летом гнуса полно, а от гнилой воды поднимается дурной дух, что вызывает болезни души и тела. Еще водится в болотах прорва всяческой нечисти, и ночью по чудским лесам лучше даже отрядно не ходить - добром не кончится. Хорошо, хоть зимой промерзают топи, и нет ни гнуса, ни тварей окоянных - спят под корягами да в омутах, злобу копят.
На следующий день путники свернули к закату - Шык вел их к Соленой воде, чтобы не упереться в скалистые отроги Ледяного хребта, до которого было уже рукой подать, не больше пяти дней пути. По Чертежу выходило, что не сегодня-завтра путники должны были выйти к реке Буре...
Река открылась внезапно - едва трое походников проскочили небольшую, лесистую ложбинку и поднялись на косогор, как в глаза им брызнул яркий солнечный свет, а внизу открылось огромное заснеженное пространство, широкое и ровное. На той стороне, за широкой снежной луговиной, темнел лес. А прямо внизу, на покрытом снегом льду реки, они увидели перевернутые санки и несколько человеческих тел.
– Оружие вынайте, други!
– посуровев, велел Зугур, который по прежнему считался в маленьком отряде главным по войским делам. Луня принялся отвязывать от поняги меч, Шык вытащил из своего мешка короткий арский меч, который он взял по просьбе Зугура - волхв не любил металла, справедливо считал, что его оружие - знание. Сам Зугур оружился знатно.
Ощетинившись точеной бронзой, путники скатились вниз и подъехали к лежащим на льду, припорошенным снежком телам.
То, что это чуди, Луня понял сразу, хотя никогда не видел никого из их странного племени. Невысокие, все в шкурах и травяных плетеных коробах на меху вместо шапок, бороды заплетены в косы, лица скуластые, глаза... А вот какие глаза у чудей, Луня увидать не смог - у мертвецов глаза выклевали вороны.
Шык внимательно осмотрел тела, потом велел Зугур перевернуть всех и оглядел с другой стороны.
– Чудно!
– заметил вагас, воткнув секиру в снег и тревожно оглядываясь: - Четверо мертвых, а крови не видать! Чем их убивали, а, Лунька? Дубинами, что ли?
Луня, по примеру Шыка, тоже присел на корточки возле одного из трупов, закрыл глаза и провел рукой над телом. Там, где должна была быть рана, рука Луни обычно чувствовала холод. Не мороз, а внутренний холод, какой бывает от мертвяцкого камня на вершине кургана даже в самый знойный день. Луня умел это делать с раннего детства, и всегда находил у животных и малюток бессловесных болезные места.
Но сейчас Луня ничего не почуял. Словно бы чудя умер сам, от старости умер, или... Или чары его сразили, недобрые чары!
– Дяденька, чарами их, да?
– выпрямившись, спросил он у волхва. Шык покачал головой:
– Нет, ничего такого. Тут все проще - и хуже... Прячь секиру, Зугур, она пока ни к чему. Мор это. Потому и селение покинутое нам встретилось. От мора бежали чуди, думали, что он в селении останется, а они уйдут. Но от мора так не уйдешь, не спрячешься. Все, други, пошли отсюда, а то как бы и к нам мор не прицепился! По реке пойдем, так быстрее будет. У Соленой воды свернем на полуночь - и прямо на Ледяной хребет выйдем. Так оно дольше, но надежнее. А раз надежнее, значит - быстрее...
* * *
Два дня, без роздыху, мчались они по ледяной броне огромной реки на закат, два утра солнце вставало у них за спиной, и два вечера садилось перед глазами. На третий день берега разошлись в разные стороны, лес, что рос на них, начал редеть, а впереди почуялся бескрайний простор. Море, Соленая вода, один из Краев Земли, по поверьям родов. Луня теперь знал, что это не так. Нет у Земли края, ибо кругла она, кругла, как мяч для килы-игры...
Свернув к полуночи, вновь вступили походники под лесную сень. Тут, недалеко от морского побережья, росли сосны, одни лишь огромные, в несколько обхватов, медноствольные сосны, чьи вершины, как казалось Луне, подпирали небеса, как столбы в хижинах хуров подпирают крышу.
На лызунках бежать по такому лесу - одно удовольствие, подлеска, поросли молодой совсем нет, ничего не мешает, а вот с топливом для костра тяжко - стволы у сосен внизу голые, сучьев, что сверху падали, под толстым слоем снега не видать, а рубить треохватный ствол походным топориком целую семидицу придется, какое уж тут к лешье торопление!
Но, хвала богам, и мороз спал, да так, что днем на солнце таяли сугробы, а с древесных веток свисали сосульки и веселая капель звенела, радуя душу.