Вакханалия
Шрифт:
Бронька кривовато покосилась:
— Прозрела, что ли?
— Не знаю, — жалобно ответила я. — Но посуди сама. Сургачева идет по Ватутина. На Ватутина офис Постоялова. С десяти утра он сидел в офисе. Выписал пропуск до шести часов. Возможно, продолжает сидеть. Сейчас у нас без одной минуты шесть…
— Едем к офису, — покорно согласилась Бронька. — Но прошу учесть: неузаконенная любовная связь, пусть даже она и имеет место, еще не накладывает обязательство убивать всех без разбору.
— Я знаю, — прошептала я. — Нам не успеть за минуту, Бронька, он уйдет…
— Как это? — оскорбилась приятельница. — Ты за кого меня держишь? А ну спорим на связку бананов, через минуту будем, засекай.
На такой скорости я еще не ехала! На такой скорости вообще
Угловое окно светилось — не зря страдали.
— Шесть часов пятнадцать секунд, — прошептала я, всматриваясь в циферблат.
— Черт, — Бронька щелкнула пальцами, — но это погрешность, согласись. У любой величины существует допуск — плюс-минус предельно допустимая величина. Проиграла — так и скажи.
— Сдаюсь, — согласилась я. — Но почему горит окно? Он не собирается уходить до…
Договорить я не успела — окно погасло.
— Точность — вежливость убийц, — восхитилась Бронька.
Через пару минут Борис Аркадьевич появился на пороге. Особой резвости в его движениях я не отметила. Человек чрезмерно устал от вынужденного сидения в четырех стенах. Постояв на крыльце, он закурил, с наслаждением втянув в себя дым. Застегнул куртку под горло и двинул поначалу на стоянку за домом. Пройдя несколько метров, он остановился, как бы в задумчивости, затем развернулся и пешком побрел на Ватутина. Проходя мимо нас, машинально глянул на сидящих в салоне. Но свет у Броньки не горел, он мог различить только два неподвижно застывших силуэта.
— Похохочи, — шепнула я.
Бронька схватила на лету: залилась дурным, заразительным смехом — я даже вздрогнула.
— Ну довольно, довольно… Чего ты?
Постоялов уже удалился. Перебежал дорогу перед тучей машин, хлынувшей со светофора, и медленно побрел к площади Маркса.
— Он оставил авто на стоянке, — зашептала я. — Почему, Бронька?..
— Не вижу ничего ошеломительного, — отворчалась Бронька. — Он весь день просидел в офисе, он не хочет лезть в машину, там душно, пахнет бензином, ему надо пройтись пешком. Между прочим, вполне естественное желание, а если рядом дом — какой вообще смысл ее забирать? Стоянка охраняется…
И громко зевнула — явно намекая, что и наш рабочий день пора закруглять.
— Да, Бронька, ты права, как всегда, ты прозорлива и дальновидна… — Я почувствовала, как заколотилось сердце в устрашающем темпе. — Но ты не учла одного, отменяющего все тобой сказанное: Постоялов движется навстречу Сургачевой!..
— А вот это серьезно, — подумав, призналась Бронька. — Хотя ровным счетом ни о чем не говорит. Ну ладно, подружка, ты меня заинтриговала, давай прочешемся. Звони Эдику.
Я нажала «четверку».
— Движется по Ватутина, — отчитался Эдик. — По пути завернула в обменник, проторчала там минут пять.
— Где она сейчас?
— Прошла «Айсберг». Движется очень медленно, глазеет на витрины…
Подозрения переходили в уверенность. Постоялов и Сургачева шли навстречу, находясь на равном удалении от входа в метро «Площадь Маркса»! Не могли они чисто случайно добиться такой потрясающей согласованности! (Они и по договоренности не могли ее добиться, но об этом я не думала.) Мы шли по левой стороне дороги, не спуская глаз с Постоялова. Он миновал недостроенную гостиницу, выбросил окурок и полез в карман за мелочью. На минуту задержался, пересчитывая копеечки. На метро поедем, догадалась я. Синхронность сразу же потерялась — слишком долго Постоялов тряс деньгами.
— Вошла в метро, — доложился Эдик. — Иду за ней.
Через долгую минуту
с хвостиком Борис Аркадьевич распахнул тяжелую стеклянную дверь и погрузился во чрево подземки. Мы за ним. Народу в подземелье было как рыбы в Мировом океане. Наши люди почему-то любят кататься в выходные дни. Мы шли за светло-бежевой, малость потертой курткой, не боясь быть высмотренными. Прошли один поворот, другой… Я переложила мобильник в боковой карман, переключив на режим вибрации (слава нашей МТС: наши сотовые теперь и в метро берут!). Постоялов отправился к кассе, за жетоном.— Постой у афиши, — шепнула Бронька. — Я тоже возьму…
Она пристроилась через два человека от Постоялова. Борис Аркадьевич казался каким-то мрачноватым, утомленным, рассеянно перебирал мелочь в ладони. Повернул голову — посмотрел на сторожиху в будке, на турникеты… Я по-быстрому отвернулась. В глаза метнулся крупный плакат на афишной тумбе: багровые буквы на фоне темно-синей ночи… «Пройди путем покойницы»… С 5 октября в кинотеатре «Аврора». Бр-ррр… Опять покойница. И чего они ко мне пристали со своими покойницами?.. Помню анонс в одной из местных газет: «Журналистка становится свидетельницей особо зверского преступления». Преступник действует в маске, но убежден, что журналистка его узнала. В этой связи открывается сезон охоты. Журналистка ловко уворачивается от ножа маньяка, но путь ее бегства украшается чередой мертвых тел, за которые ей по-человечески стыдно. Самое обидное же заключается в том, что она не знает истинной личины маньяка, но тому ведь не докажешь? Он продолжает убивать, прорываясь, как немец к Сталинграду, через горы человеческих тел к хрупкой девушке с блокнотиком… И она приходит к единственно верному решению (по фильму, а не по жизни) — перевоплотиться в шкуру самой первой жертвы — числившейся любовницей маньяка и даже его покровительницей, — дабы вычислить суть негодяя и покончить с ним раз и навсегда…
— Держи кругляш, — сунула мне Бронька жетон. — И семени за мной, не останавливайся…
Мы спустились к поездам. Народу — полный зал. Все стоят, ждут отправки на тот берег. Здесь конечная, обратного хода нет. На часах две пятьдесят восемь — выходной день, интервал пошире, чем в будни, минут шесть — значит, будет еще гуще, а это нам только на руку…
Постоялов не замечал окружающей толпы. Он шел по перрону, погрузив руки в карманы. Где-то рядом Сургачева! — осенило меня. Последний поезд ушел три минуты назад, как бы она на него успела?.. Точно. Сургачева стояла напротив предполагаемого второго вагона, надменно отвернувшись от толпы. В трех шагах мерцал Эдик и искал глазами нас. Найдя, обрадовался как родным, разулыбался. Я приложила палец к губам — он понятливо кивнул: мол, обижаешь, старушка… Борис Аркадьевич не заметил Сургачеву (будь моя голова на месте, я бы тоже сообразила, что не должен), а та, конечно, спиной тоже его не видела. Постоялов прошел к первому вагону и только здесь позволил себе оглядеться. Глянул налево, направо, опять налево — на симпатичную, хотя и уставшую блондинку лет за тридцать, читающую сложенную газету. Не удержался, в третий раз посмотрел на соседку. После чего вздохнул и уставился прямо перед собой.
Подошел поезд. К дверям Борис Аркадьевич не успел — промазал, опередили молодые, с крепкими локтями. Его пронесло в середину вагона, он встал лицом к окну, схватился за поручень. Мы с Бронькой вошли в числе последних, тормознули у дверей. Она стояла к нему лицом (вряд ли в новом прикиде да деловых очках он узнал бы ее, пусть когда-то и видел). Я зашла к нему спиной, лицом к подруге, так и осталась, взявшись за вертикальный поручень у выхода.
«Осторожно, двери закрываются», — предупредил магнитофон… Опять кто-то не успел, пришлось вторично закрывать… Мы ехали в гнетущем молчании, и абсолютно ничего не происходило. Разлетевшиеся по голове в период возбуждения крупицы здравого смысла потихоньку возвращались. А не имеет ли место великое совпадение? — закралось мне в голову прескверное предчувствие. Как бы ища опровержения, я покосилась на Броньку: что-то физиономия у нее стала больно каменная.