Вакханалия
Шрифт:
— Ну что ты возишься с ней? — в сердцах крикнул второй. — А ну угомонись, падла! На!..
Он ударил меня по макушке — судя по охвату, увесистой ладонью. Особой боли не было. Просто меня основательно тряхнуло, в голове взвыла медь. Я ослабла, потекла, конечности онемели. Я начала проваливаться в какую-то липкую жижу без дна. Ненавязчиво так все стало, безразлично, даже актуальнейший вопрос — а чем, собственно, будем дышать? — не встал ребром…
Но чем-то я дышала. Жабрами, наверное. Балансируя на грани потери сознания, умудрялась думать. О том, что любопытство сгубило кошку, а жадность — фраера. Что богаче на десять тысяч пока «зеленых» я не стану, а вот последней головы лишусь — и поделом. Похитители что-то резко бросали друг другу. Машину трясло. Я уже не представляла, в
Но не такая уж я старая и не такая дохлая, как оказалось, благополучно очнулась и, обняв голову, уселась на корягу. Что-то холодно мне стало… Пустота в голове царила отменная. Я сидела на дне оврага, в двух шагах от кустарника, окрест шумел продираемый ветром осенний лес. Никого. Только самолет далеко, с еле слышным гулом пытался пробить тучи… Ныло плечо, принявшее на себя падение; горела «хребтовая балка» — благо не вселенским пожаром, а так — умеренным костерком. У нее закалка скоро станет попрочнее стальной…
Я пыталась вспомнить основные события, приведшие меня на дно оврага, но удавалось это не сразу. События расползались; вчерашние накладывались на сегодняшние, сегодняшние на завтрашние… Постепенно я восстанавливала хронологию. Оплакала десять тысяч долларов, которые я уже мысленно потратила, обложилась покупками и забыла, кому что должна… И вдруг дикий ужас пронзил меня! Я вскочила, ошарашенная страхом, — омерзительным, совершенно всепоглощающим!.. Мама! Варюша! Они в опасности!.. Похитителям не обязательно пытать меня, как Тамбовцева, гадая, признаюсь — не признаюсь… Варюшу под мышку, звоночек из ближайшей будки, и я как миленькая несу им вексель на блюдечке с каемочкой… Которого, кстати, у меня нет (векселя, блин, а не блюдечка!). Тут я совсем задергалась от ужаса. Путаясь в жухлой траве, полезла на обрыв, но ноги дрожали, я сползала вниз, а до заветного корешка, за который можно было зацепиться, простиралось целое небо… Тогда я махнула на это рукой, поплелась куда глаза глядят — по оврагу, обтекая кустики. Я помнила, откуда ехала гаишная машина, туда и шла… Минут через пять, по уши в грязи, я выбрела на свалку, где и поднялась на проселок, петляющий по унылому осиннику. Обшарив карманы, я сделала еще одно пренеприятное открытие: мелкое железо из карманов исчезло. Вряд ли на него позарились «чечены» (уж наверняка получше меня зарабатывают), выронила, вероятно, пока кувыркалась. Совсем хреново…
Возвращаться к месту падения не имело смысла. Вперед, к достижениям цивилизации… Я брела через жидкий лес и в итоге выбрела к какому-то карьеру, явно неработающему. Горы грязи, песка, фундамент начатого, но забытого строительства. Сопровождаемая двумя приблудными шавками (сторожевые давно бы меня порвали), я доволоклась до кирпичной будки — своего рода КПП с вертушкой, упорядочивающей проход на территорию карьера. Если там нет телефона, я повешусь. Вот прямо на этой колючей проволоке…
Телефон
там был — неудобная дурацкая штуковина, которой и прибить можно. Она стояла на столе, рядом со стопкой потрепанных гроссбухов. За столом сидел невозмутимый вахтер, пышнотелый малый, и ел борщ из банки.— Позвонить можно, здравствуйте? — умоляюще прохрипела я. Вахтер поднял водянистые голодные глазки. Я стояла перед ним такая никакая, измученная, с дикими глазами, чего-то хотящая, а он равнодушно жевал и имел все это глубоко до фени. Это такая порода людей — когда они едят, для них все умерли.
— Звоните, — прочавкал он. Мог бы и поинтересоваться, откуда я такая вылезла. Не похожа ли на битую проститутку?
Мама сняла трубку. Половина камня с души откололась и рухнула. Вторая половина осталась.
— У вас все в порядке? — с замиранием сердца спросила я.
— Ты где? — подумав, с прохладцей поинтересовалась родительница.
— На карьере, мама… Варюша дома?
— Дома, — снова пауза. — На какой карьере, дочь? Ты долго будешь над нами издеваться?
Вторая половина камня откололась и громко рухнула. Повезло.
— Не на какой, а на каком карьере, мама. Это он. Здесь щебенку добывают. Я не издеваюсь, мама. Это значительно серьезнее, чем ты думаешь. В котором часу Варюша вернулась из школы?
Серьезные нотки в моем голосе не позволили маме взорваться.
— В начале первого, дочь…
В начале первого мужики в микроавтобусе вытрясали из меня душу. Слава богу, у нее было четыре урока…
— Мама, слушай внимательно, — я заговорила приказным тоном. — Из дома никуда не выходи, Варюшу не выпускай. Что бы обо мне ни сообщали, кто бы ни звонил, ни стучал, никому не верь — со мной полный о'кей. Вернусь — расскажу.
— Я так и знала, — начала мама. — Я чувствовала, я догадывалась… Ты не можешь…
Я нажала на допотопный рычаг. Как-то странно это — вот была моя мама, а уже нет. Другой мир. Охранник с банкой, печка в углу, топчан с дырявой матрасней.
— Спасибо, — от всего сердца поблагодарила я.
Вахтер вальяжно кивнул — принимается. Постучал толстым пальцем по банке:
— Будешь?..
В мире пруд пруди хороших людей, просто мы их не замечаем. Они упорно прячут хорошие качества, прикрываясь плохими. Смущаются, наверное. Через пять минут я добрела до остановки, к которой уже подходил академовский «пазик», везущий в центр города. Я не стала соваться в салон — из него можно громко вылететь под ухмылки пассажиров. Обошла кабину и остановилась около водителя. Он как раз выбрасывал окурок.
— Денег нет, — доложилась я. — Можно доехать?
— Нет, — отрубил водитель не глядя. — Мало вас тут шляется.
Я не уходила. Дяденька, взгляни, ты же русский человек… Он перестал смотреть вдаль и неохотно скосил глаза. В принципе, глядя на меня, можно было догадаться, что я не бродяжка.
— Ну что с тобой приключилось? — ворчливо спросил он.
— Ограбили, — простодушно ответила я.
— Сама-то цела?
Я кивнула:
— Так, мелочи. Синяки да шишки.
— Садись, — вздохнул водила. — Куда ехать-то тебе?..
Не хочу, хоть убейте, рассказывать про завершение дня. Оно не делает мне чести, поскольку состояло из нытья, лечения, слез и глупых обещаний. И про ночь не хочу рассказывать — слишком много вредных мыслей; их невозможно передать. Начну со следующего дня — среды, 17 октября, когда ни свет ни заря я приперлась в милицию. Как и обещала.
Их было пятеро. Все как один мужики. Двое напротив, двое сзади, пятый на подоконнике. Ходить хороводом вокруг меня им было несолидно, поэтому приходилось вертеться самой, благо стул подо мной был к тому приспособлен.
О вчерашнем приключении я умолчала — на лице моем следов крушения не осталось, а некоторую заторможенность в движениях можно было объяснять как угодно. Тотальной усталостью, например. Но я нашла тему для разговора. Я болтала языком не менее получаса, после чего наступила продолжительная тишина. Нарушил ее симпатяга Акулов — парень с деловой жилкой.
— Она права, Леонидыч. Мы не докажем, даже если вычислим. Следов нет.
— И не факт, что вычислим, — добавил с подоконника Ткаченко.