Улицы Магдебурга
Шрифт:
Хенрик явился снова через несколько дней. Пора привыкать, подумал Эмрис, открывая дверь.
– Привет.
– Нет дома, – ответил он, но сразу дверь не закрыл.
– Да я знаю, – Хенрик улыбнулся, – Привык уже.
– Так что же?
– У меня лекции нет, – признался тот, – Я подумал, можно зайти.
– Что, больше не к кому?
И по скорбному лицу Хенрика понял, что не к кому.
– Ладно, заходи, – неожиданно для себя сказал Эмрис.
Хенрик радостно просочился в коридорчик и сразу принялся расшнуровывать ботинки. Хорошо, что он помнит об этом, подумал Эмрис и пошёл ставить чайник.
– Они все ушли без меня, – рассказывал
– Ну понятное дело, – с иронией отозвался Эмрис.
– Опоздал на четверть часа, а уже никого нет, – Хенрик помолчал и скорбно вздохнул.
– На кого учишься, мальчишка?
– На юриста.
– Нравится?
– Очень!
Он расплылся в довольной улыбке. Эмрис тоже улыбнулся в ответ. Через несколько лет от улыбчивого и простодушного паренька ничего не останется. Он возмужает, сменит кожаную куртку на деловой костюм и вместо сегодняшнего Хенрика появится другой, взрослый и выдержанный, возможно, отличный юрист. И определенно женщины с ума будут сходить по нему.
– Ты где живёшь?
– Кампус, в общежитии. Можно я ещё посижу, у меня семинар после перерыва.
– Сиди, только мне не до тебя. У меня работы полно.
– Я тихо, – пообещал Хенрик.
Эмрис подхватил кружку с кофе и они пошли в комнату.
– О, сколько у тебя пластинок! – радостно и удивлённо выдохнул Хенрик, зайдя вслед за Эмрисом.
Видимо, когда он входил сюда с Эрикой, ему было не до пластинок.
– Можно я посмотрю?
– Смотри, – позволил Эмрис, – Только не шуми.
Он уселся за расчёты. За его спиной Хенрик перебирал пластинки, охал и вздыхал восторженно, но всё вполголоса, соблюдая уговор, и погружаясь в длинные формулы, Эмрис порой вообще переставал его замечать. Опоры были сложными, но он хорошо представлял общий ход расчётов, так что работа продвигалась.
– Я пойду? – сказал Хенрик.
– А?.. – Эмрис оторвал голову от бумаг, – Уже? Конечно.
Пока Хенрик одевался, он задумчиво ждал, чтобы закрыть за ним дверь.
– Учись хорошо, – сказал напоследок, – Может, человеком станешь.
– Я стараюсь.
– Давай, пока.
– Эмрис… – уже в дверях Хенрик обернулся.
– Что?
– Нет, ничего. Пока.
– Пока.
Пластинки были сложены очень аккуратно, Эмрис снова принялся за опоры. Когда перевалило за полдень, вышел прогуляться и ходил почти до сумерек, потом спохватился и заторопился домой. Составленные по порядку пластинки снова напомнили ему про Хенрика. Может, в другой раз он ещё где-нибудь приберётся? Впрочем, что ему здесь делать, хоть бы он вообще никогда больше не приходил.
Из Стамбула по-немецки
Свен Херинг откинул волосы со лба. Крутанулся на стуле, встал и включил чайник. Идти к кофе-машине было слишком далеко. Свен прислонился к откосу окна, протянул руку за пачкой сигарет на подоконнике. Из офиса на последнем этаже высокого дома на Миттлереплатц было прекрасно видно весь Магдебург. Он щелкнул крышечкой зажигалки.
Сегодня смотреть было не на что, серое небо затянули тучи, и все крыши Магдебурга утопали в светлом тумане, изморось оседала на мостовых и каменных углах. Свен затянулся. Его не тянуло курить, но манипуляции с сигаретами его успокаивали и отвлекали. Над ним подсмеивались, потому что он покупал женские сигареты, тонкие и ароматизированные, в узкой пачке. Херинг потер челюсть ребром ладони, провел рукой по затылку, только вчера коротко снятому машинкой, зарылся пальцами в пряди на
макушке.Открытка была заткнута туда, где стекло уходило под профиль рамы. Свен смотрел на нее и на душе теплело. Открытка примиряла его с реальностью. На открытке был изображен Стамбул, горячий, синий, золотой, сияющий, ароматный, сладостный и вязкий. Обещанный и обещающий. Открытка от Джи.
Свен часто представлял себе, как Джи сидит в кафе и пишет ему открытки. Как заказывает крепкий турецкий чай в стаканчиках-тюльпанах, как греет руки об их горячие бока. Джи мерзнет, Свен не удивился бы, если бы узнал, что и в Стамбуле Джи мерзнет и поэтому даже там не снимает эти свои перчатки без пальцев. Даже в постель Джи ложится в вязаных носках.
Зашумел и выключился чайник, Свен смял окурок в банке от джема и прикрыл окно. Джи, Джи… Он достал пачку молотого кофе, налил в чашку кипяток и накрыл крышечкой. Чашку с крышечкой они с Джи покупали вместе. Он вернулся к окну, поставил чашку и взял открытку в руки. Она пахла розами, значит, Джи покупает розовое масло и разводит его в спирте, и брызгает на открытки, на почтовую бумагу, и все вещи в комнате благоухают розами. Джи спит в этом запахе, кутается в него, натягивает на плечи, как тонкую вуаль. Здесь, в Магдебурге, тоже можно было легко и просто купить розовое масло, и Свен тысячу раз заходил в аптеку и доставал бумажник, но каждый раз убирал деньги и уходил. Никакой импортированный концентрат не может заменить розы Стамбула, которыми пахнут открытки Джи.
Свен перевернул открытку. Джи учит немецкий, специально для него, и пишет из Стамбула по-немецки. Для Джи очень важно писать правильно, поэтому фразы всегда короткие и точно выверенные. Джи не любит ошибаться и болезненно переживает любые поправки собеседника.
Сегодня на открытке написано «Я завтракаю на террасе и смотрю на Босфор. Мне все напоминает о тебе, каждый парус и каждая яхта», и подпись, и беглая картинка, изображающая яхты и паруса на Босфоре. Джи рисует уверенно, без штрихов, ставит ручку на бумагу и сразу обводит контур. Не всегда точно, но с большим апломбом. Слова были написаны между парусами, волнами и штрихами, изображающими море.
Иногда Свен пытался представить, как именно Джи это делает, сначала пишет слова, а потом рисует на свободном поле, или наоборот, сперва изображает фон, а потом вписывает слова на места, оставшиеся свободными. Или и так, и так. Или Джи покрывает рисунками десяток открыток, а потом выбирает какую-то, чтобы написать на ней свое послание. Или из пачки чистых открыток, которые всегда носит с собой в рюкзаке, Джи достает одну и сразу пишет и рисует на ней. На предыдущей открытке была нарисована вьющаяся роза в щербатом горшке на приступке и написано «Я думаю о тебе сейчас. И всегда». У Джи мелкий беглый почерк, но слова чужого языка выведены старательно и четко. Пока чужого языка.
Свен смотрел сверху на крыши Магдебурга, окутанные серым неровным туманом, мокрые от дождевой пыли, и пытался представить Джи. Как Джи сидит на парапете набережной, подогнув под себя ногу в желтом ботинке, и рисует в блокноте какую-то ерунду вроде чайки на воде. Как греет руки в рукавах, как поправляет безумный фиолетовый шарф, щегольски обмотанный вокруг шеи, как сдвигает светлую шляпу на правую бровь, взявшись ладонью в вязаной митенке за тулью сзади. Свен закрыл глаза и внутренним взором увидел Джи, словно на негативе, на террасе над Босфором, в короткой куртке и шарфе, концы которого откинуты ветром на спину. Свен улыбнулся.