Укушенная
Шрифт:
— Инструктор Альварес… Он… он умер.
— Знаю, — тихо говорю я. — Мне так жаль.
Он хватает меня и неожиданно заключает в объятия. Одна рука у меня в волосах, другая на спине. Он крепко прижимает меня к себе, уткнувшись лицом в ложбинку на моей шее. Его губы скользят по моей коже, когда он шепчет моё имя. Это не так, как раньше. Почти интимнее, будто я держу его сердце в своих руках.
Я не знаю, что сказать. Что делать. Моё горе не может сравниться с его горем в этот момент, не может сравниться с горем остальных моих одноклассников или всего двора. Я не так давно знакома с инструктором Альваресом. Для
Он был семьёй, и они потеряли его.
Я обнимаю Сина, пытаясь собрать его осколки воедино. Смерть Селесты раздавила меня. Для этого нет слов. И нет способа это исправить. Но я могу посидеть здесь с ним. Я могу остаться.
— Мне жаль, — эхом отзываюсь я. — Мне так жаль.
Только тогда я понимаю, что шум стих… не полностью, но достаточно, чтобы я услышала свой собственный голос. Он слишком громкий. И Син, и я… мы…
Реальность поражает с ясностью молнии — потому что мы с Сином касаемся друг друга на глазах у всего двора, обнимаемся, — но у меня нет времени осмысливать наше публичное проявление чувств. В следующую секунду что-то острое вонзается мне в руку, а за этим следует вспышка мучительного огня. Я моргаю, всё моё тело сжимается от шока, прежде чем посмотреть вниз.
В мою руку воткнулся серебряный кинжал.
Дерьмо.
Боль, кажется, усиливается при виде этого ужасного зрелища, и — как будто мой мозг наконец-то овладел телом — я шиплю и падаю от Сина подальше, задом наперёд, вниз по ступенькам. Вцепляюсь в запястье и приземляюсь на задницу. Лезвие торчит из моей ладони, рукоять вонзилась так глубоко, что застряла в кости. От трения к горлу подступает волна тошноты, и разум лихорадочно пытается осмыслить то, что я вижу. Я… в меня вонзили кинжал. Кто-то вонзил в меня кинжал.
Крик ужаса едва не срывается с моих губ, когда Эви прыгает передо мной, обнажив клыки на всеобщее обозрение. И она… она, должно быть…
Мои внутренности превращаются в лёд.
— Держи свои руки подальше от моей будущей грёбаной пары, — рычит она, — или в следующий раз я их отрежу.
Эрик подбадривающе воет рядом с ней, огромный зверь с красными глазами. Красные глаза. Внезапно в моей памяти всплывает образ другого волка — ещё одной пары красных глаз, и я рефлекторно отшатываюсь от него, вспоминая.
Второй волк выскакивает из тени, хватает меня своими челюстями и… и кусает.
От фантомной боли в боку, от самой настоящей боли в руке во мне поднимается волна адреналина, за которой следует ярость. Внутренняя ярость. Я сгибаю пальцы, и боль от серебряного лезвия так сильна, что я чувствую её до самых кончиков пальцев.
— Ты, — рычу я.
Эви придвигается ближе, наклоняется надо мной и хватает меня за горло.
— Заткнись, — требует она резким, неотразимым голосом. Слова застревают у меня на языке, когда я замахиваюсь на неё зажатым в руке лезвием, но она перехитряет меня, уворачиваясь прежде, чем я успеваю её ранить. — Ты понимаешь, где находишься, шавка? Это двор Королевы Волков, и ты — никто. Ты — дерьмо под нашими ногами…
— Эвелин, — рычит Син.
— Нет. Пора ей понять своё место. — Эви бросает на него сердитый взгляд, и ближайшие к нам оборотни отступают на несколько шагов. Они не помогут. Они не спасут меня. Для них это просто конфликт, который должен быть разрешён, а я
и есть конфликт, который должен быть разрешён.Хотя рука Эви крепче сжимает моё горло, Син хватает её за плечи и отрывает от меня. Эви отлетает назад и едва успевает приземлиться на ноги, прежде чем Син предупреждающе выпускает свои чёрные когти.
— Ты не поднимешь на неё руку в моём дворе, — приказывает он — принуждает. И это не должно быть возможным, это не должно сработать. Но Эви застывает, как вкопанная. Син выпрямляется, словно ангел-мститель, и приближается к ней, по-прежнему обнажая когти. По-прежнему смертоносный. Скрытая угроза в его голосе заставляет даже меня встрепенуться. — Ты понимаешь? Ответь мне.
Она стискивает челюсти и несколько секунд сопротивляется желанию, прежде чем её подбородок опускается в лёгком кивке. Да, она понимает, но всё равно смотрит на меня убийственным взглядом и говорит:
— День на пляже был ужасной ошибкой. Тебя следовало бы разорвать в клочья, как твою жалкую подружку. — Затем, сквозь стиснутые зубы: — Я должна была сделать это сама.
Мои руки дрожат, когда я вскакиваю на ноги. Кровь шумит у меня в ушах, и я борюсь с этим. Я борюсь с её навязчивостью до тех пор, пока у меня не ломаются костяшки пальцев и перед глазами не начинает краснеть.
— Не смей говорить о Селесте.
Эви наклоняет голову, окидывая меня оценивающим взглядом, и на ее холодном лице медленно расплывается жестокая улыбка.
— А почему бы и нет? Она меня не слышит, Ванесса. Она всё ещё мертва… её сбили на дороге в том глухом переулке, размазав по решётке полуприцепа. Разве ты не помнишь?
Прежде чем я успеваю среагировать, Син перекидывается с оглушительным рёвом. В следующую секунду он превращается в злобного серого волка с ярко-красными глазами и бросается на Эви. Мне всё равно. В этот момент он мог бы выпотрошить её. Он мог бы вырвать у неё органы на глазах у двора, и это было бы недостаточной местью. Конечно, он этого не делает. Он не причиняет ей вреда… он не может. Она — принцесса Азиатского двора; даже принуждать её было бы крайне глупо.
Я хватаюсь за золотую рукоять кинжала и вырываю его из своей руки, а затем бросаю на пол. Мне следовало бы вонзить его в сердце Эви, но я не могу этого сделать. Только если умру здесь и сейчас. Оборотни двора таращатся на нас; некоторые бросают камни в мою сторону, в то время как другие призывают меня бороться и положить этому конец, но я не могу.
Только не так.
Когда Син прижимает Эви к земле, я убегаю. Выбегаю из тронного зала и взбегаю по первой попавшейся лестнице. Все выше и выше. Мои ноги двигаются, даже когда лёгкие взрываются. Даже когда рана кровоточит, а клыки вырываются изо рта. Она убила Селесту. Она ранила меня. А её брат… её брат, возможно, Укусил меня. Он, должно быть, Укусил меня.
Я хочу убить их. Мне нужно убить их.
Я останавливаюсь на верхней площадке лестницы, перед знакомой дверью в классную комнату. За стеклянной витриной — длинные деревянные скамьи. Мензурки и котлы аккуратно расставлены в кунсткамере. Подпалины на стенах и дыры в потолке.
Класс Алхимического Конструирования.
Хорошо.
Я тихо вхожу, и меня словно гипнотизируют. Я не замечаю ничего, кроме стеблей тонких фиолетовых цветов, увядающих на полке возле несокрушимого стола инструктора Бхата.