Чтение онлайн

— Отличная фотомодель, говорю. Обрати внимание, какая пластика, линии… И глаза без этого блеска. Почти…

— Кроме мужа, один ты ей в пару годишься, — вздохнул Лавринович. — По росту.

— Кто ж виноват, что вы мелкие, — усмехнулся Козельков.

После официальной части был устроен легкий фуршет. Легкий он был только по закуске, в стаканы же наливалось от души.

— Простите, но, кроме водки, в магазинах ничего, — суетился Иван Степанович. — Ну, давайте за дорогих гостей!

Странно, но и стакан из толстого стекла Шафранскую не портил. Она улыбалась неуклюжим тостам, что-то говорила мужу, непринужденно

закусывала килькой в томатном соусе, а зачерпывать ее из банки чайной ложечкой непросто.

— Может, анекдот расскажете? — вдруг взглянула Шафранская на Козелькова. — Из местного фольклора?

— Местного нет, — не растерялся фотограф, — расскажу виленский. Одну из старых улочек Вильни подметает старый гувнеж, то есть дворник. Шарх метлой, шарх. Подходит соседка, тоже старая. «Пане гувняжу, пане гувняжу, ктура естэм година?» (Который час?) «Певне, девёнта, — бурчит тот в усы, шархая метлой, — бо курвы генсто ходи».

Лавринович захохотал и осекся.

— Хороший анекдот, — приподняла бровь пани Ирина. — Курвы — это путаны? А густо выходят они на улицу в девять вечера?

— Правильно.

Иван Степанович растерянно смотрел на Шафранского, вытирая платком багровую шею.

— Ничего, — улыбнулся тот, — анекдот — он и есть анекдот.

— Я слышала — вы знаменитый фотомастер, — как бы в шутку прильнула к Козелькову пани Ирина. — И очередь на фотопортрет — до Минска…

— Ну-у… — Сергей вздрогнул от прикосновения упругой груди, — для вас никакой очереди…

— Я не шучу.

— И я серьезно. Приходите хоть завтра.

— Во сколько?

— После обеда я в лаборатории… а лучше в конце рабочего дня.

— Как скажешь, мой господин, — шепнула пани Ирина — и засмеялась.

Козельков с тревогой посмотрел в сторону Шафранского. Тот рассказывал редакционному начальству о нехватке нефти в республике.

«А вдруг?.. — глотнул полстакана Козельков. — А, парень? Кажется, то самое? Такой женщины у тебя еще не было…»

Назавтра Сергей думал только об одном: придет ли? Приготовил бутылку «Киндзмараули», в большую вазу наложил с верхом яблок, груш, слив, камеру зарядил цветной пленкой, прибрал в лаборатории.

После вчерашнего фуршета народ в редакции не засиживался. Заглянул Иван Степанович:

— Ты здесь, Козельков? Слушай, не мог бы подежурить сегодня? У Алехновича ребенок заболел.

— Про отгул не забудете? — напустил на себя недовольный вид Сергей.

— Прибавишь к отпуску, — махнул рукой редактор. — Кстати, как тебе наш демократ?

— Шафранский? Далеко пойдет.

— Быстрее бы он шел в свое далеко. Только к одному начальнику привыкнешь — нового присылают. Сдается мне, другая порода начальников пошла. Раньше в комсомольском инкубаторе выращивали, теперь в банке, что ли?

— Почему в банке?

— Да галстуки эти попугайские, жены в брильянтах… Не, другие начальники. Сожрут и косточек не выплюнут.

— По мне — и раньше такие же были. Но о нашу Вандею не один демократ зубы сломает.

— Что? Какая Вандея? — заморгал глазками Иван Степанович.

— Да так… Я больше женщинами интересуюсь, чем их мужьями.

— Ох, смотри, Козельков! — погрозил пальцем редактор — и подмигнул.

Козельков придирчиво оглядел себя в зеркале на стене. Похоже, ни одна живая душа не узнает о визите высокопоставленной фотомодели. Под ложечкой

засосало, затылок покалывало холодными иголками. Охотник почувствовал запах зверя. Нет, не так: зверь почуял запах дичи. Вот ради этих мгновений и живешь. А фигура у пани Шафранской — в глазах темнее.

Дверь без стука отворилась. В проеме, не переступая порог, стояла Ирина. На Сергея смотрела иная жизнь. Лицо его опахнула морская свежесть, и запах незнакомых духов рассказал о прохладной густоте тропической ночи, о шелесте пальм, о музыке океана…

— Что это у вас пусто в редакции? — Ирина вошла в комнату. — А ваша дверь последняя. Стою и боюсь браться за ручку: вдруг закрыта…

— Ничего не надо бояться, госпожа. Сегодня здесь все в вашей власти.

— Я люблю власть.

Ирина медленно подошла к Сергею. Черные глаза вдруг заполнили все пространство. Сергей под их взглядом стал уменьшаться, таять, пока не утонул полностью. Мягкие губы раскрылись, язык властно раздвинул зубы. Гибкое тело под его рукой напряглось — и обвяло.

— Я тебя хочу, — прошептал он.

— Я тоже…

Сергей, не разжимая объятий, окинул глазами комнату: стол у стены, табуретки, раковина для промывки пленки и фотографий. Ни дивана нет, ни раскладушки, унес на днях в общежитие… О чем ты целый день думал, остолоп? И вдруг заметил в углу несколько стопок подшивки их «Нарочанской зари». С этой подшивкой Козельков воевал давно. Все кладовки в редакции забиты ею до потолка, пришла очередь рабочих помещений. Сергей поначалу выбрасывал стопки газет в коридор, потом плюнул. Свежие экземпляры газеты подбросили и сегодня.

Сергей подхватил Ирину на руки и отнес в угол на подшивку.

— Подожди, — оплела она его руками за шею, — костюм сниму… Фотографироваться ведь можно и без одежды?

Он осторожно поставил ее на ноги и стал расстегивать молнию на юбке.

— Дверь закрой.

— И правда…

Ирина раздевалась, красуясь, поворачивалась боком, спиной, переступала длинными ногами.

— Не надо, — остановила она, когда он торопливо схватился за ремень на джинсах, — я сама.

Он принял ее игру, отдался нежным рукам и губам. Но в какой-то момент не выдержал, грубо сжал ее и бросил на газеты. Она застонала, закусив губу…

Отдышавшись, они пили вино, не спеша одеваться. Ирина всунула ноги в босоножки, встала перед белым экраном из парашютного шелка, который Сергей добыл у десантников.

— Ну что, мастер? — закинула она руки за голову, чтобы приподнялась тяжелая грудь.

— Момент, — взял Сергей камеру.

Он снимал, не жалея пленку. Фигура у Ирины была хорошая, но уже далеко не девичья. И Сергей больше наводил объектив на лицо, на котором горели черные глаза. В их глубине играли сполохи, от которых когда-нибудь человек превратится в пепел. За сполохами всегда бьют молнии, он это знал.

Сергей нажимал и нажимал на затвор, боясь, что сполохи на пленке не проявятся.

— Хватит, — наконец опустил камеру Сергей.

В зеркале на стене он видел, как Ирина одевается. Она нагнулась за трусиками, и Сергей ахнул. На белых полукружьях крепкого зада отчетливо читались черные буквы: «Нароч… заря».

«Что значит свежая краска!» — вгляделся он в зеркало.

Руки сами взялись за камеру. На щелчок затвора Ирина оглянулась, улыбнулась, выгнула спину.

— Хороший будет снимок?