Ученик смерти
Шрифт:
– Давай, сюды приходь, - лицо Пайка, некогда безобидное и доброе, сейчас напоминало лицо Голума, если бы тот решил покривляться. – Давай, псина!
– Я отсюда и не уходил, кретин! – выплюнул я, окончательно придя в себя. Злость, поднявшаяся в груди, чуть притупила окружавший нас туман. – Отойди. Ты загораживаешь мне солнце.
Пайк недоуменно обернулся, словно в каменной коробке действительно где-то было солнце.
– Какое? – спросил он.
– Которое я выдумал. И вообще не мешай. Я уже почти придумал план побега и вот-вот намереваюсь его реализовать. Тебе лучше поблизости не быть, когда все начнется…
–
– Знаю, Пайк.
– Хах! – натянуто хмыкнул Пайк. – В моче, дерьме и блевотине валяется и говорит о ПоБеГе! – безобразно передразнил он. – Думаешь, Томас тебе поможет? Или Сави? Успоко…
– Томас? – я умудрился приподнять одну бровь. – Ха! Значит этот засранец в руки не дался. А ты тот ещё брехун, Пайчело. Говорил, что его повязали. А насчет моих нечистот: обосцан, но не сломлен!
Кашель разорвал гортань. Не нужно было повышать голос…
Пайк прикусил губу и злостно топнул. Видимо хотел попасть сапогом мне по голени, но я вовремя её оттащил.
– Кстати, - начал я. – А как там твоя матушка поживает? Она бы, наверное гордилась таким сыном как ты. Ушёл за своей любовью, и решил ни с кем её не делить. Хех, знаешь, пока это говорил, понял на сколько ты жалок. Это греет мне сердце, продолжай в том же духе.
– Почему? – почти с мольбой спросил Пайк. Видимо он пришёл с твердым намерением добиться от меня хоть чего-то помимо острот, но эти самые остроты протаранили его характер и проехались сверху. – Почему ты… такой? Ты проиграл! Я! Я победил! – он принялся бить себя по груди. – Почему ты ведешь себя так?!
– Исторически сложилось, - пожал я плечами. Во всяком случае, попытался. – И потому что бой продолжается до тех пор, пока ты не победил. Знай, Пайчик, я буду идти до последнего. Как бы жалко моя туша сейчас со стороны не смотрелась, внутри у меня ещё что-то есть. Что-то, чего нет у тебя и никогда не будет. Хех, как и любящей девушки.
– Ты… - Пайк сжал кулак и замахнулся.
– Не рыпайся! – выдал один из гвардейцев грубым басом. – Иль станешь соседом по нарам. Заодно приберешься в камере. Крыкун недоделанный!
– Это я его поймал! – выкрикнул Пайк в отчаянии. – Я! Это благодаря мне он здесь! А что сделали вы?!
Все стражники его проигнорировали, покрутили пальцами у виска да отвернулись спинами. Я хихикнул, словив на себе яростный, почти безумный взгляд Пайка.
– О боже правый, зачем ты создал мир, и милый, и кровавый, и дал мне ум, чтоб я его постиг… - прошептал я и закрыл глаза. – Успокойся, Пайк. Сходи в бордель там, поистязай вялым местных куртизанок, повспоминай Ниссу, её улыбку, её бедра…
– ЗАТКНИСЬ! ЭТО Я! Я ПОБЕДИЛ! Я-А-А!
– Я молчу, - хмыкнул я. – И я умру. А эти мысли тебе будет шептать глас рассудка, пока ты не сдохнешь. Думаю, на этом можно нашу встречу закончить. Или ты для чего-то сюда пришёл?
Пайк промолчал. Было слышно, как тяжело тягают его ноздри пропахший нечистотами воздух. Кузнечные меха, не меньше.
– Уйди, не мучай себя, - пробурчал я, чувствуя, что уже отключаюсь. – Мне больно на тебя смотреть.
И да, я отключился. Только, видимо, от удара по ребрам. Боль вспыхнула и погасла.
А очнулся уже в тот момент, когда меня волокли по ступеням. Звук лязгающих доспехов, брякающего оружия, скребущее чирканье сапогов по камню. Только на свежем воздухе я понял, насколько сильно от
меня несет смертью… одна из солдатских рук на секунду показалась мне костлявой, без мышц. Но в следующее мгновение наваждение растворилось, и в глаза ударил свет. На проходной, за решетчатым окном снова сидела костлявая фигура, глядя на меня раскосыми зенками из под балахона. Но нет, это был один из инквизиторов.Видимо, все это время я был в местной мучильне. Странно, что меня даже не водили на допросы. Может дело в том, как я выгляжу? Хм. А как я выгляжу? Вряд ли красавчик. Впрочем, кожа ещё отваливаться не начала, наверное, уже славно. Хоть немного презентабельный вид будет на плахе. Казнить и без того уже разложившийся труп, не то чтобы большое развлечение. Как помирающего щенка добить… скорее милосердие.
Уже когда меня забрасывали в кибитку без окон, подумал, и понял, что боюсь умирать. Приземление на дощатый пол оказалось неприлично болезненным. Я даже улыбнулся, радуясь, что могу чувствовать. А смогу ли чувствовать после смерти? Следом послышался удар по крупу лошади и крик:
– Пошла!
И меня начало подкидывать вверх-вниз, растряхивая размякшие мышцы. Больно, неприятно, и удобную позу хрен найдёшь, ибо, что так говно, что так насрано… в прямом смысле. Я конечно по-всякому умирал, но никогда так унизительно. Если понимал, что смерть неизбежна и выбраться у меня, скорее всего не получиться, унижение, пытки, побои и насмешки можно было прекратить одним движением челюсти и истечь кровью. Понимание, что за одной жизнью последует другая спасало от сомнений. Но даже имей я шанс на вторую попытку здесь и сейчас, то не порадовал бы своей преждевременной кончиной старину Пайка. Он должен увидеть плоды своей работы и понять, что отдал свои принципы на растерзаний куда дешевле тридцати серебряников. Не удивлюсь, если кончит он, так же, как и Лука.
Жесткая остановка привела меня в чувство. Дверцы кибитки распахнулись, в неё протянулись две пары рук в латах и утащили меня на свет, прямиком на гул, который закатился в открытую дверь диким зверем. Народ уже раззадорили речами и он был готов к представлению.
Мой выход.
Люди. Много людей. Дохрена людей. Они застыли в стенном трауре, замершие, удивленные. Девочка, стоявшая в первых рядах, по левую сторону от коридора к эшафоту вытаращила на меня голубые глазки и сжала в ручках тканевую куклу. Мать тут же поспешила закрыть ей лицо ладонью, а сама спряталась глазами в груди грузного мужика. Пара девушек с корзиной гнилых помидор обомлели и опустили руки с мерзкими снарядами. Парнишка, сидевший поверх цирковой кибитки спрятался за ладонями и едва не свалился вниз.
Меня тащили вдоль рядов поднятых гизарм и алебард. Лица менялись один другим, и на каждом было оцепенение. Задние ряды, которые меня не видели, тоже умолкали, в недоумении повинуясь настроению толпы. Неужели я так плохо выгляжу?
Ответ на этот вопрос пришел позже. Из-за стражи на меня смотрели лица Кейт и Вейт. Девочки менестрели жались к старику Аврелию, пятились назад, подальше от того, что было когда-то славным мальчиком Фарро из Гудвина. Старик смотрел на меня спокойно, и мне показалось, его отношение ко мне ни капли не изменилось. Такое улавливается инстинктивно, почти неосознанно. Просто… складывалось ощущение, что его глаза смотрели не на оболочку, а куда-то под, считывая ноты с вибрирующей души.