Чтение онлайн

— Да, но он умер, он убит, это тревожное, непривычное положение, ты не знаешь, на каком ты свете. Пока еще.

— А ты тем более! Я предпочитаю быть одна. Откровенно говоря, я не очень долюбливаю… людей.

Когда он меня высаживал, я увидела на другом конце площади машину съемочной группы. Я поспешила в дом. Захлопнув за собой дверь, бросилась к письменному столу и включила компьютер.

Одно из 37 писем называлось Мой любимый муж,я выхватила это глазами, но, открыв, прочла целиком весь заголовок: Мой любимый муж — характеристика персонажей.Ну конечно, это моя собственная новелла. Я приступила к разбору твоей новеллы «Мой любимый муж», которая, на мой взгляд, чрезвычайно хорошо написана. У тебя наверняка и без того много дел, но я все же хотела бы спросить, не найдется ли у тебя времени написать мне пару строк о различных персонажах.

Заранее

благодарю.

И без того много дел. Я открыла следующее — наступила, что ли, пора экзаменов?

Я только что прочел Вашу новеллу «Фьорд». Я собираюсь использовать ее для задания, в котором я должен сравнить несколько произведений. В этой связи я подумал, не смогли бы Вы прокомментировать ее с Вашей собственной точки зрения; немного о том, что положено в ее основу и как бы Вы охарактеризовали эту новеллу. Одно дело — разбирать ее с точки зрения человека непосвященного, другое дело — восприятие самого автора. Вы меня очень обяжете, если найдете время и изъявите желание написать в ответ хотя бы несколько слов. У тебя наверняка есть более важные занятия, и если Вы не сможете ответить на мое письмо, я отнесусь к этому с полным пониманием.

«У тебя». [6] Как правило, подобные послания меня трогали. И никогда такого не было, чтобы я не ответила, поэтому я тотчас взялась за дело. Я нашла уже один из своих старых ответов, с тем чтобы переиначить, — и на полдвижении замерла. Опустила руки на колени, закрыла глаза. Сколько раз в жизни, когда у меня была назначена встреча, предстоял доклад или выступление, я думала со страхом: что, если Халланд заболеет или умрет? что, если я сломаю ногу? что, если вдруг объявится Эбби? Я всегда пыталась ранжировать происшествия и катастрофы по степени нарастания: насколько должно быть плохо, чтобы я заставила себя что-либо отменить? И вот теперь у меня умер муж. А я сижу отвечаю на какое-то незначащее письмо. Я удалила оба, отлично зная, что смогу их восстановить. После чего стала читать письма в теме ХАЛЛАНД, их было несколько. От моей двоюродной сестры, от моего издателя, от коллег, даже не очень близких. Они были потрясены и выражали сочувствие. Я скользила глазами по строчкам, возникло ощущение, что я все прочла, но я не вчитывалась. Они поняли серьезность происшедшего лучше меня, быстрее меня. Почему же никто из них не позвонил? Я сняла трубку, желая убедиться, что телефон работает, — тишина. Положила трубку, сняла еще два-три раза — телефон был нем. Внезапно меня обдало холодом, поежившись, я стала обдумывать, что мне делать, как если бы стряслось несчастье. Где мой мобильный? Я потянула за провод и увидела, что он отсоединился и валяется на полу. Мне следовало бы самой позвонить кому-нибудь и рассказать о случившемся, только я не представляла кому. Среди писем было НАПОМИНАНИЕ. Через пару недель я должна была выступить с докладом в одной из ютландских библиотек, они прислали информацию, где и когда мне нужно быть. Интересно, они слушают радио? Они знают, что на рассвете застрелили моего мужа? Вряд ли. Не важно. Может, мне надо записать на автоответчик: моего мужа убили. Я выключила компьютер и опустила крышку. Было тихо. Ночью я сидела здесь и писала. Что я писала? Мне не хотелось об этом думать ни сейчас, ни вообще наверное, это отодвинулось и не имело значения. Я устремила взгляд на фьорд, в воде играло, искрилось и брызгало светом солнце.

В Редингской больнице явно не спешили соединить меня с дедушкой. Пока я ждала — меня без конца переключали с одного номера на другой, — я обдумывала, нельзя ли съездить в Англию и в тот же день вернуться, это не так уж и невозможно. Хотя Халланд умер, летать в Лондон, вероятно, не запрещается? Я попробовала представить себе дедушку. Ссохся ли он, как это бывает со стариками, в особенности больными? Появился ли у него в глазах дикий блеск, который я наблюдала у многих тяжелобольных незадолго перед смертью? Смогла бы я обнять его, узнал бы он меня, достало ли бы у него сил отругать меня или же он бы меня простил? Почему он захотел меня видеть? Потому что умирает. Но это ради меня или ради себя самого? Нет, у меня не хватит духу его навестить. Тут медсестра опять взяла трубку:

— Я спросила у Джулиана, он с тобой охотно поговорит. У нас есть телефон, который мы подкатим к его кровати. Сейчас я дам тебе номер, ты можешь позвонить ему через десять минут.

Я привстала, чтобы позвать Халланда, — и села в смущении, точно прилюдно совершила оплошность. Прикрыла веки. Я была подростком, когда моя двоюродная сестра выходила замуж. Я настолько была этим поглощена, я впитывала в себя все, тем более дедушкину речь. «Солнце да не зайдет во гневе вашем», [7] —

сказал он новобрачным. Мне казалось, это звучит до того красиво и правильно, и я решила, что так будет и у меня, когда однажды я выйду замуж. Но мою мать это привело в ярость: «Он мог по целым дням не разговаривать с мамой из-за какой-нибудь мелочи! Если его хоть что-нибудь не устраивало! Неудивительно, что она прежде времени отправилась на тот свет!» И вот уже десять лет как он от меня отвернулся. Я так и не поняла: это из-за Эбби или же он просто-напросто считал — разводиться нельзя. Несмотря ни на что. В детстве он ко мне относился чудесно. Теперь же оставлял без ответа письма, которые я ему посылала. Первые годы я садилась рядом с ним на семейных торжествах, а он подымался и уходил на другой конец зала. Без Эбби общение с родными почти сошло на нет, большинство предпочитали видеть Эбби, а не меня. Тем оно все и кончилось. Они избегали меня, а я избегала их.

Я сознательно старалась не думать о том, что мне ему сказать, потому что знала: тогда я вообще не смогу говорить с ним. Голос у него был вовсе не больной и не слабый, он произнес:

— Алло!

— Дедушка, это Бесс, — ответила я.

— Спасибо тебе, моя девочка.

— Мама передала, ты хотел со мной поговорить.

— Да. Хотя лучше всего было бы с тобой повидаться.

— Я бы тебя навестила, — сказала я, — но тут кое-что произошло… с Халландом… с моим мужем. Как ты себя чувствуешь?

— Неважно, моя девочка.

— У меня над постелью висит твоя фотография, — сказала я. — Где ты в соломенной шляпе и в шезлонге, помнишь? Я смотрю на нее каждый вечер.

— Я был глуп, моя девочка. — Он никогда так не говорил — «моя девочка», когда я была маленькой. — Просто все мы очень любим Эбби, наверно, потому так и вышло…

Голос у него все-таки был больной.

— Как же я рада тебя сейчас слышать, — сказала я.

— Я уже прапрадедушка! — сообщил он. — Тебе это известно?

— Да-да, я видела маленькую Софию!

— Ты знаешь… — он закряхтел, а может, пошевелился, — сколько человек присутствовало при родах?

Я знала. Сама роженица — дочь моей двоюродной сестры, ее муж, ее мать и ее сестра.

— Трое зрителей! — Он кашлянул. — А я лежу здесь! Вы все так далеко живете, это ни к черту не годится!

— Дедушка, когда я смогу отсюда вырваться, то приеду в Англию!

— Да-да, моя девочка, — сказал он. — Прощай.

Что-то брякнуло, как будто он уронил трубку. Я подождала — связь не прервалась, но больше ничего не воспоследовало, я расслышала только легкий шум и чьи-то шаги, видимо в коридоре. Тогда я положила трубку. Я не заплакала. Я поглядела на телефон. Поглядела в окно, на фьорд. Неужели это все?

Позвонить и рассказать Халланду! Этого я уже не могла. А вот и могла. Его мобильный — я же могла сделать так, чтоб он зазвонил, где-то же он лежит — в кустах, в машине, в кармане у незнакомца, человека со штуцером. Я набрала. Сигнала не было.

Теперь мне оставалось лишь дожидаться звонка Эбби. Можно было снова позвонить матери, но общаться с ней я была не в силах. Полиция, скорее всего, вернется, так они сказали. А Халланд… Я пошла в коридор проверить, там ли все еще его папка. Там, а пиджак висит на крючке. Почему он вышел без пиджака, без папки? Его большой бинокль лежал в гостиной на подоконнике, так что выманила его не птица. И не звонок в дверь, иначе бы я услышала. Я пошарила во всех карманах, хотя полиция проделала то же самое у меня на глазах. Пусто. Взяла папку, понесла ее наверх. Это были владения Халланда, я сюда заходила редко. Тут был его кабинет, рядом, как мы ее называли — каморка, где ночевали наши гости. А в торце — чердак с бельевыми веревками и старой рухлядью.

Само собой, я здесь бывала и раньше, и все же, толкнув дверь, почувствовала беспокойство. Хотя всего лишь хотела положить папку на место. Поеживаясь, выглянула из чердачного окошка. Какой у него на письменном столе порядок. Скрепленные зажимом квитанции, две шариковые ручки, календарь — и все.

Над столом висела фотография. Я на нее так часто смотрела, что перестала и замечать. Я сняла ее со стены и отерла рукавом пыль. Черно-белая, мы идем с ним вдвоем на премьеру фильма. Нас заснял газетный фотограф, мы не позировали, мы проходили мимо, и он поймал нас в кадр. Я прекрасно понимала, почему Халланд повесил у себя этот снимок, это был наш первый год вместе, мы были нерешительно — счастливы, это видно, а может, мне это стало видно сейчас. За время своей болезни Халланд совсем поседел, но здесь седина у него только еще пробивалась — длинная грива черная. Ястребиный нос, я обвела его указательным пальцем, крупный рот. Он смотрел на меня, он собирался мне что-то сказать. Его рот. Что именно мы тогда говорили друг другу? И вообще… Я не помнила наших разговоров, ни долгих, ни кратких, желали ли мы друг другу, проснувшись, доброго утра? Да. Мы говорили «доброе утро».