Чтение онлайн

Он вышел в соседнюю комнату. Скрипнули пружины дивана, и наступила тишина.

Через десять минут Свиридов зашел в комнату и вопросительно уставился на пленника.

– Дай мне перо, бумагу и зажигалку, – коротко сказал Михаил.

Глаза Свиридова радостно заблестели. Подвинув к Муравьеву маленький столик, он принес бумагу, перо, чернильницу, выложил папиросы, зажигалку. Взведя курок нагана, осторожно освободил правую руку Михаила, не без основания опасаясь от него подвоха. Затем он уселся напротив, в нескольких метрах, направив на Муравьева наган, и с интересом принялся наблюдать за действиями своего противника.

Михаил быстро нарисовал на бумаге кукиш, щелкнул зажигалкой, которую вложил в привязанную руку, и, докрасна раскалив перо ручки, не дрогнув ни одним мускулом и не проронив ни звука, резко вогнал раскаленное железо глубоко под ноготь большого пальца левой руки и начал проворачивать это самодельное

орудие пытки. Никому бы и в голову не пришло, что эта процедура была подготовлена длительным волевым усилием, и Михаил практически не ощущал боли.

От неожиданности Свиридов охнул, потом встал, посмотрев на нарисованный кукиш, и вызвал охрану. Он понял, что пытать Михаила бесполезно, и, решив обдумать – что делать дальше, отправил Михаила в камеру.

Вечером Муравьева опять повели со связанными за спиной руками к начальнику Чека. В огромном кабинете расположились человек пятнадцать чекистов, явно людей не слабых, решительных и, по всему видно, прошедших хорошую боевую школу. Находившийся среди присутствовавших Свиридов, увидев Михаила, сказал, обращаясь в основном к нему:

– Мы уважаем сильных и мужественных врагов, но все равно ты не получишь легкой смерти и борьбой за свою жизнь ты будешь работать на революцию. Ты все равно будешь ждать своего шанса на спасение, а мы тебе этого шанса не дадим. Я знаю таких людей, как ты, – они борются до последнего. Но даже эта черта твоего характера будет работать на нас. Тебя будут калечить и восстанавливать, пока ты не превратишься в безрукое и безногое, слепое и глухое существо. А за это время я поищу близких тебе людей, на которых тебя сломают. По крайней мере из Харькова уже телеграфировали о твоих друзьях – Блюме и Лопатине. И знаешь – их рано или поздно найдут… А скоро подойдет и информация из Москвы о твоих родственниках… И поверь мне, ради информации, которой ты обладаешь, их разыщут даже за границей. – Свиридов ехидно засмеялся. – А сейчас пойдем, будешь работать на революцию. Ты видишь этих людей?! Это лучшие бойцы среди всей царицынской Чека. Но я хочу сделать из этих головорезов еще более высококлассных специалистов, поэтому у нас каждый вечер проводится тренировочная, но очень опасная игра [15] – «охотник и дичь» – в саду, примыкающем к зданию Чека. Для тебя условия таковы: ты – дичь. Дичь выпускают в сад, а через пять минут заходят трое охотников. В течение получаса ты должен уцелеть, а они должны тебя ранить. Убивать они имеют право только в крайнем случае. Ты со своими сведениями нам, возможно, понадобишься. В случае твоего отказа у тебя на глазах каждые пять минут будут расстреливать по одному белогвардейскому пленнику.

Михаил согласно кивнул:

– Мне глубоко наплевать, сколько пленных ты шлепнешь при мне или без моего присутствия. Но вот возможность переломать кости твоим живодерам меня радует. Пошли, поработаем на революцию, товарищи? – угрожающе-издевательски спросил он у опешивших чекистов и мотнул головой в сторону двери.

Пока Михаила вели длинными коридорами, он размышлял: «Свиридов – не дурак. Для социальной прослойки люмпенов он показал достаточно высокую образованность, умение говорить и мыслить. Каждая его фраза имела двойной, а то и тройной подтекст. Угроза найти друзей, родственников была не пустым бахвальством, хотя он, Муравьев, прекрасно понимал, что сейчас угроза эта невыполнима. Скорее всего, это представление в саду было хоть и примитивным, но достаточно действенным психологическим давлением, чтобы поколебать его душевное равновесие, плюс возможные ранения – по всей видимости, Свиридов категорически запретил убивать его. Да еще бессонные ночи, плохое питание, одиночка… да мало ли можно причинить человеку страданий, даже если он и не чувствует физической боли… Этот садист действительно талантлив, и у него в запасе есть еще, наверное, куча сюрпризов. Свиридов надеется, что имеет в запасе еще много времени и что он успеет сломать меня не мытьем, так катаньем… Покойный отец приводил много всевозможных психологических приемов вербовки агентов, которые в прошлом являлись достаточно стойкими людьми… Да-а, этот Свиридов – талантливый мерзавец, но вот времени, на которое он рассчитывает, я ему не дам. Не просчитал мужик уровень подготовки противника, да и не мог просчитать в силу того, что такого уровня он никогда не видел, даже не слышал о таком… и не услышит больше», – подвел черту, злобно усмехнувшись, Михаил; и снова волна ненависти начала наполнять его душу.

Сад,

в который вывели Михаила, был не просто огромен. Скорее всего, здесь собирали урожай не для нужд этого огромного особняка и даже не для продажи на местном базаре. По-видимому, фрукты с этой огромной плантации ранее отправлялись на север в обе столицы Российской империи. Сад, огороженный двойным рядом колючей проволоки, по периметру которого стояли вышки, был погружен в кромешную тьму. Прожектора, включаемые, скорее всего, на время этой страшной охоты, освещали только пространство между рядами колючей проволоки. Судя по веселым смешкам чекистов, он был не первой жертвой. И даже по кратким репликам негодяев он уже мог представить всю чудовищность тех кровавых оргий, что творились в этом саду смерти.

«Ничего, – злорадно думал Михаил, – скоро с вас, сытых, здоровых, наглых подлецов, слетит ощущение безнаказанности; скоро вы нахлебаетесь не только чужой, но и своей крови в полной мере. Потом и посмеетесь… если сможете».

Михаила развязали. Свиридов, ерничая, шаркнув ножкой, произнес:

– Проходите, пожалуйста, ваше сиятельство, – и указал рукой на высокое ограждение с калиткой, примыкавшее к зданию Чека.

Охотники притихли. Они начали понимать, что забава кончается и что их ждет не жертва на заклание, а противник – опасный и, судя по хищному взгляду – жестокий. Сделав несколько разминочных движений и оставив без ответа ехидные реплики, Михаил молча шагнул в зияющую темноту сада, и калитка за ним захлопнулась.

Пять минут… Михаил еще по дороге в сад, проанализировав свои возможности, скрылся за первыми рядами деревьев, быстро снял с себя сапоги и рванул подошву одного, а потом и другого сапога. К прочным шелковым веревкам, которые петлями надевались на пальцы и могли плотно обматывать кисть, были привязаны так называемые «когти тигра», в переводе с японского – небольшие, но очень крепкие металлические шипы-крючья, что после плотной пригонки веревок вставали перпендикулярно раскрытой ладони и действительно напоминали когти. Отработанным движением он в считаные секунды закрепил их на ладонях. Затем из каблука достал завернутые в промасленную бумагу маленькие игольчатые стрелы, прикрепленные к круглым деревянным пробкам диаметром в несколько миллиметров, и универсальную отмычку, которую положил в карман. Потом, оторвав внутри голенища кусок материи, достал замаскированные там несколько трубочек. Вставив в них пробки со стрелами, пропитанными ядом мгновенного действия, вывезенным отцом еще из Японии, вложил их в специальные петли, сделанные внутри карманов гимнастерки.

После всех приготовлений, измазав лицо, руки и ступни глиной, чтобы их белизна не отсвечивала в темноте, забрался на стоящую вблизи огромную сливу, придав своему телу вид толстой раздвоенной сливовой ветви. Даже осветив его с близкого расстояния, было бы трудно распознать в этой изломанной причудливой фигуре человека.

В запасе у него оставалась еще одна минута, и он мысленно поблагодарил своего сэнсэя Митихату, который обучил его умению мгновенно экипироваться. После этого Михаил прикрыл глаза, чтобы они привыкли к мраку. Благо – небо сегодня было затянуто тучами и не просвечивало ни одной звезды.

Но вот скрипнула калитка, и в проеме один за другим появились три фигуры с фонарями в руках. На серьезных охотников они никак не тянули. Шорох кожаной одежды, тяжелая поступь легко улавливались тренированным слухом Михаила. По-видимому, эти засранцы, как мысленно окрестил их Муравьев, не ожидали, что он спрячется буквально в десяти метрах от калитки.

Шаря узкими лучами фонарей в глубине сада, они начали расходиться в разные стороны; и только один топтался на месте, пока его с насмешкой не окликнул один из коллег:

– Что, Петенька, безоружного контрика испугался? Это тебе не голых девок со связанными руками и фонарем между сисек расстреливать!

– Пусть только покажется: мне, что девки, что офицерье – на всю контру патронов хватит! – храбрясь, крикнул в ответ этот Петенька и боязливой походкой двинулся навстречу своей гибели – прямо к дереву, где спрятался Михаил.

Не успев подойти к нему, чекист замертво рухнул на землю, схватившись рукой за шею, куда воткнулась игольчатая стрелка. А фонарик, прочертив лучом полукруг, уже попал в руки Михаила, спрыгнувшего сверху на землю.

«Время, время… Мало времени для задуманного», – он, не выключая фонарика, быстро подкрадывался ко второму кандидату в покойники. Еще один выстрел из трубочки – и луч второго фонарика заплясал по деревьям. Прицепив фонарик к ветке дерева, Муравьев качнул ее, создавая видимость поиска, и, прихватив револьвер, кинулся вдогонку третьему чекисту. Тот, на достаточном отдалении почувствовав неладное, прокричал:

– Ребята, вы где? Подойдите ближе, не рассыпайтесь!

Михаилу очень хотелось, чтобы эта сволочь посмотрела в глаза своей смерти, но время, время… Грохнул выстрел, и еще один фонарь покатился на землю.