Тучи сгущаются
Шрифт:
– - Лилия, почему ты недовольна? Ведь я люблю тебя, твой отец дал согласие на брак, что ещё надо?
Лилия только вздохнула:
– - Всё было бы так хорошо, если бы не синее льяуту, которое мой отец стремится напялить на тебя.
– - Ты боишься, что я стану чванным вельможей? Или разведу многожёнство?
– - Не в этом дело, любимый. Но ты уже не будешь принадлежать себе и мне.
– - Ну целиком и полностью себе никто не принадлежит. Всё таки я не буду как твой отец, меня же на престол не предлагают.
– - Ошибаешься, именно такова у моего папаши задумка. Если не будет наследника, он будет выбирать преемника из зятьёв, а если даже малыш родится, то всё равно на зятьёв он смотрит как потенциальных регентов на случай своей безвременной кончины.
– -
Когда они вернулись к столу, Горный Ветер сказал бывшему монаху:
– - Вижу, что твой участок работы в надёжных руках. Думаю, что нам и в дальнейшем придётся сотрудничать, когда будут проходить книги от англичан.
– - Неужели служба безопасности так внимательно следит за моей работой? И как вы узнаёте, что я справляюсь? Не под столом же прячетесь и не за стенками!
– - Конечно, под столом или за стенками никого нет. Ответ на деле лежит на поверхности. Ведь такая работа -- самое то для старого разведчика, которому пришла пора уйти на покой.
Золотой Подсолнух вспомнил, что старый человек по имени Золотистый Орех как-то обмолвился, что воевал в Амазонии, а значит, он вполне мог быть из людей Инти. Да и сам Асеро намекал именно на него. Правда, прямую связь с людьми Инти тот в отношении Золотистого Ореха отрицал... но Горный Ветер тут должен быть более осведомлён.
– - Видишь ли, ? добавил Горный Ветер, -- учитывая идею книжного обмена, нашим ведомствам наверняка придётся взаимодействовать плотно.
– - Книжный обмен? Впервые слышу.
– - Да об этом давно говорят среди амаута. Кстати, они были одними из тех, кто протолкнул идею допустить англичан в нашу страну. Писали письма с просьбами к носящим льяуту, давили через своего Верховного... Только вот незадача -- из англичан более-менее образован только Бертран, остальные и книг-то, кроме Библии, кажется не читали. А он всё на переводах был занят, не до того. Но через несколько дней ему-таки устроят прогулку по университету, после чего будет договорённость об обмене книгами. Уже вроде договорились, что обмен будет один к одному, но среди того, что они нам предложат, хорошо если половина окажется чем-то стоящим, а не мусором. Во всяком случае, я могу судить по тем книгам, которые видел в Новой Англии. По больший части мусор на околобиблейскую тематику. Научного -- по нулям. Да и трудно было бы ожидать иного от людей, которые видят улучшение своего положения за счёт истребления и обращения в рабство других людей. Таким не нужно ничего кроме оправдания собственных преступлений.
– - А сам ты там в рамках удерживался?
– - спросила Лилия.
– - Да, удерживался в рамках законности и гуманности. Тех, за кем не было тяжких преступлений, я пощадил. Часть по их желанию отправилась во владения Английской короны, часть, в основном это бывшие рабы, остались и были приняты по договорённости с местными, которые проявили немыслимое для многих благородство -- взяли на усыновление осиротевших детей своих врагов. Моя ли вина, что не замазанных в жестоких преступлениях было так мало? Кроме того, я ведь всё-таки не мог принимать решения единолично. Я мог лишь советовать местным вождям, уговаривать их. И даже если бы я считал нужным поступить мягче и пощадить изуверок-рабовладелиц за то что они женщины, то всё равно бы я нем этого сделать. Впрочем, я и не считал это правильным, зная, как моя жена в рабстве натерпелась.
– - По моему, ты просто людей не любишь!
– - сказала Лилия.
– - Нет, почему. Помню одного англичанина, о котором у меня остались тёплые воспоминания. Он был рабом у своих соотечественников, и в рабство его обратили формально за кражу. Он был учеником доктора, и скоро должен был получить диплом, но вот беда -- когда к его учителю пришла бедная женщина, и попросила лекарства для своего умирающего дитяти, тот ей отказал, ну а ученик украл это дорогое лекарство. Ну а за кражу его на много лет в каторгу, а каторжан у них продают как рабов. Так тот англичанин один
из немногих нормальных был, хотя по их законам и считался преступником. Я ему даже предложил в Тавантисуйю ехать, но он решил с позволения местных там остаться, а иначе занесённые белыми болезни лечить будет некому. Хотя он лично ни в чём не виноват, но в какой-то степени вину своего народа считал нужным искупить. Вот такие люди доказывают, что никакая мерзость ни в каком народе не врождённа. Только вот среди приехавших в нашу страну таких людей нет. Самый приличный из них -- это переводчик Бертран, но и в нём что-то гнилое есть. Не могу объяснить точно, это чутьё. Как чутьё говорит мне о том, что мы с ними наплачемся. Так что ты, Золотой Подсолнух, при случае присмотрись к нему, когда он о книгах с тобой договариваться будет. Ладно, хватит о делах, сегодня праздник!Четвёртая часть
– - С отравой в крови.
Горный Ветер сказал Золотому Подсолнуху правду. Бертран и в самом деле должен был заняться книжным обменом. Теперь, когда его дядя достаточно хорошо выучил кечуа, чтобы не нуждаться в постоянном сопровождении переводчика (помощь Бертрана требовалась только при оформлении документов), этим можно было заняться без помех. Откровенно говоря, Бертран робел. Он в принципе думал стать теологом и поехал сюда в том числе и для того, чтобы наскрести денег на университет, так как его дядюшка на его образование расщедриваться не собирался.
Не то чтобы Бертран всерьёз опасался за свою душу -- он знал, что, к примеру, христианин, ступивший на руины античного храма, душой не рискует. Тут, конечно, не руины, он попадёт по сути в действующий храм и станет беседовать со жрецами. Но за свою душу Бертран не боялся -- господь должен хранить его везде, в том числе и в таком нечистом месте. Он боялся увидеть человеческие жертвоприношения... Хотя казалось бы случай в Тумбесе должен был бы его разубедить, но Бертран уверил себя, что спектакль -- обман для народа, а на самом деле жрецы тут всё равно людей убивают, только не на виду.
Вступая на территорию храма, он хоть и глядел на суровую и стройную архитектуру, всё равно был озабочен тем, чтобы не пустить восхищение в своё сердце, а когда старый жрец его прямо спросил, почему юношу столь мрачен при виде подобной красоты, Бертран ответил:
– - Я думаю о том, сколько крови было пролито под сводами этого храма...
– - Кровь, да... Когда тут хозяйничали испанцы, они совершенно не уважали наших святынь, тащили золото откуда ни попадя, а тех, кто им пытался помещать, могли и насмерть зарубить.
– - Однако я читал, что Атауальпа сам велел сорвать храмовую позолоту, чтобы выкупить его?
– - Велел. Не могу его осудить, думаю, что и ему было жалко всей этой красоты, но собственная жизнь дороже. Однако это не значит, что можно было сдирать всё и отовсюду. Нельзя было трогать могилы его предков, и рвать с них талисманы. А испанцы -- рвали... Впрочем, что сожалеть о золоте, когда гибло и куда более ценное -- книги. Теперь, конечно, после того как появился печатный станок, уничтожить все книги очень сложно, но всё-таки мы привыкли по старинке видеть в книгах самое главное. Да и то, некоторые книги у нас и сейчас в считанных экземплярах.
– - Такие я не смогу приобрести?
– - Отчего, можешь любые. Я познакомлю тебя с одним юным амаута, который проводит тебя в книгохранилище, там ты отберёшь те книги, которые сочтёшь интересными. Если они будут слишком редкими, мы, так и быть, отпечатаем новые экземпляры. Впрочем у нас самое ценное и единичное -- это из христианского мира, наши всегда отпечатываются не меньше чем в сотне экземпляров.
Тем временем они со двора вошли в храм и сумрачная прохлада не могла не настроить юношу на какой-то таинственный лад, а великолепная архитектура, статуи и барельефы не могли не вызывать восхищение. "Всё это сделано руками рабов", -- повторил он себе, -- "и вообще здесь производят человеческие жертвоприношения".