Трофейная банка, разбитая на дуэли
Шрифт:
— Еще бы! — возликовал Лодька. И спохватился: — Только надо снова наскрести опилок...
Радовать гостей Лодька не стал.
Их просто не было. Мама и Лодька договорились, что каждый Новый год будут встречать вдвоем, без лишнего торжества, пока не вернется папа. А как вернется — вот тогда уж!.. Пока же просто нарядили метровую елочку, попили чаю с настряпанными мамой сладкими пирожками, послушали по радио новогодний концерт, поздравили соседей, а после курантов улеглись спать. Вернее, Лодька улегся с большущей книгой "Два капитана". Конечно, он читал ее раньше, но это одна из книг, которые можно перечитывать по много раз.
"Капитанов" подарила
Лодька не огорчился. Коньки Каюма, хотя и не блестели, оказались "самые те": легкие, прочные, послушные. Лодьке бы еще умения побольше, тогда совсем красота. Но умение — дело наживное...
А фейерверк Лодька продемонстрировал "герценской" компании. На Вовкином огороде, перед снежным штабом. В синеве ранних сумерек взлетел в воздух такой искристый шар, что Славик Тминов заверещал от восторга...
Это было еще до Нового года, тридцатого декабря. И этим вот замечательным салютом начались зимние каникулы...
У зимних каникул при всех радостях есть одно скверное свойство. Они пролетают моментально — как вьюжные вихри, что носятся вдоль заснеженных тротуаров и обледенелых заборов улицы Герцена. Снова стылое, похожее на ночь утро за квадратными окнами школы...
— Вы все должны отдавать себе отчет, что третья четверть — решающая четверть в учебном процессе. Вы будущие строители коммунистического общества и должны к этой роли готовить себя уже сейчас. Как нас учит товарищ Сталин? Он учит: "Чтобы строить, надо знать, надо овладеть наукой. А чтобы знать, надо учиться, учиться упорно, терпеливо..." — Так вещал завуч Сергей Иванович на школьной линейке в первый день занятий.
На стенах актового зала еще красовались новогодние рисунки — память о недавних праздничных вечерах: елки, месяц, дед Мороз, Снегурочка и пляшущие зайцы. Зайцев было почему-то особенно много. Они старательно прыгали среди голубых сугробов и улыбались. Сейчас улыбки зайцев казались вымученными. Бедняги знали, что праздник позади и скоро их технички тетя Клава и тетя Шура сотрут со стен мыльными тряпками...
Новогодние картины были сделаны легко смываемой гуашью. Их рисовала учительница Зоя Яковлевна Петрова. Она преподавала историю, но кистью владела лихо, и школьное начальство перед праздниками всегда "бросало" ее на оформление зала и коридоров. Потому что Александр Павлович Митинский — учитель рисования и черчения, известный в городе художник — в одиночку не справлялся с такими широкомасштабными работами...
Зоя Яковлевна была рослой широкоплечей женщиной с рыжеватыми кудряшками, рябым решительным лицом и мужской походкой. Те, кто у нее учился, говорили, что она ведет уроки так, словно мчится на коне впереди отряда крестоносцев или дружины Дмитрия Донского.
Так это или не так, предстояло узнать и седьмому "В". Его прежняя "классная" — утомленная возрастом и хворями Евдокия Валерьевна — неожиданно отказалась от "руководительской" нагрузки, а вместо нее — вот...
— Но как же так? — спросил при первой встрече Гришка Раухвергер, который во всем любил ясность. — Вы же ничего у нас не преподаете и вдруг классный руководитель...
— Я стану вести у вас историю. Вместо Ивана Герасимовича. Он переходит на старшие классы.
— У-у... — послышалось с нескольких парт.
— "У" или не "у" — это решал он, а не я. Отечественная история интересует его больше, чем европейское средневековье.
Это была правда. Неоднократно Иван Герасимович с войны Алых и Белых роз скатывался на войну Белых и Красных армий и принимался рассказывать о штурме Перекопа
или Польском походе. Припадая на протез, нервно шагал по классу и говорил о Котовском и Щорсе. А бывало, что о Пугачеве или Александре Невском.— Я не случайно провожу исторические параллели между нашей страной и другими, — объяснял он. — Независимой истории не бывает. А кто-нибудь из вас помнит, что восстание Уотта Тайлера случилось в те же годы, что и Куликовская битва?
Никто не помнил...
А теперь никто не ждал, что у "Зоюшки" будет так же интересно, как у Ивана Герасимовича, бывшего капитана фронтовой разведки...
Первые два урока, прошли ровно и скучновато, без "кавалерийской лихости". Бахрюков попробовал устроить пробную клоунаду, но Зоя Яковлевна с негромким рокотом в голосе произнесла:
— Я, господа хорошие, к вам не напрашивалась, меня начальство назначило. Если не ко двору, идите к директору, пусть дает другого классного руководителя. Как говорится, "свиданья были без любви, разлука будет без печали..."
Многим это понравилось. Но, конечно, не Бахрюку с его подпевалами. Они решили организовать "представление". Поглядеть, как "Зоюшка" отнесется к еще одному фокусу. На перемене устроили свалку, из этой свалки, выдернули "Глущика" (он меньше других умел давать отпор), связали брючными ремнями и уложили на учительский стол. Кверху пузом. Дали в руки свернутую из бумаги трубку — "свечу".
— Лежи и не дрыгайся, будешь "покойник", — радостно сказал Суглинкин. — Зоюшка придет и устроит тебе отпевание...
Все понимали, что "отпевание" устроит она не только Лодьке Глущенко, но и всему классу. Но каждый надеялся отпереться: мол, я-то здесь при чем? И участвовали в этой забаве не только "Бахрюковские" парни, но и вполне нормальные ребята вроде Сашки Черепашина, Игоря Калугина и Гришки Раухвергера...
В Лодьке перемешивались разные чувства. Бурлило возмущение. Надо было, конечно, сразу скатиться со стола на пол и "упрыгать" к своей парте. Но корячиться в связанном виде, на потеху всему народу — что за радость! А кроме того... вольно или невольно, а он стал главным участником "пантомимы" (так назвал это действо Раухвергер). И если сорвешь такое дело — получится, что струхнул и подвел классное сообщество (какое оно ни на есть, а свое...) Ну... и дурацкое такое, смешливое любопытство: а правда, чем это кончится? А тут прозвенел звонок, все, состроив рожи примерных учеников, встали у парт, и Лодька понял: ничего не остается, как изображать покойника до конца. И даже закрыл глаза...
Зоя Яковлевна командирским шагом ступила в класс и... замерла. Постояла несколько секунд (Лодька видел ее сквозь прикрытые ресницы). Потом она сделала поворот налево кругом, шагнула из двери, и ее каблуки (ать-два, ать-два...) деревянно застучали по коридору.
— К Сергей-Ванычу пошла, — бесцветным голосом констатировал интеллигентный Олег Тищенко и ученым жестом поправил очки. — Жди, Бахрюк, воспитательных мер на свою ж...
— А я-то чё! — взвыл Бахрюков. — Все вместе придумали, а я... Это я, что ли, на столе?!
— А ну, развязывайте, гады! — заорал и задрыгался Лодька. Ремни моментально распутали. Лодька ринулся к своей парте, будто к острову спасения, уселся рядом с Олегом и замер. И остальные замерли — ждали.
Зоя Яковлевна возникла в классе минут через пять. Одна. Положила перед собой на стол указку, как обнаженную шпагу. Обозрела боязливые лица.
— Вы, очевидно, думали, что я пошла жаловаться. Нет, судари мои, я не привыкла ябедничать. И не собираюсь писать в дневники и вызывать родителей... — Тихий вздох облегчения прошелестел над партами. — Но имейте в виду: сегодняшний фокус я вам никогда не прощу! Да! Особенно тебе, Глущенко...