Треугольник
Шрифт:
Когда мы подошли к моему подъезду, меня озарила идея. Жаль, что она не озарила меня раньше, но ничего.
— Слушайте… — сказал я. — А может, на рынок смотаемся? На птичий? Я не знаю, согласятся ли мои… взять собаку. А вдруг нет?
Брат и сестра задумались.
— Задача, — кивнула Юлька. — А что ж ты раньше-то молчал? Уже вроде договорились, даже имя придумали.
— Да как-то не подумал…
Это была неправда. Я подумал. И решил, что родные согласятся. Сейчас я в этом отнюдь не был так уверен.
— Рынок не работает сегодня. Сегодня ведь не выходной. Кстати, что сегодня? — посмотрел на меня мальчик. Я посмотрел
— Четверг, — уверенно сказал я. Но Юлька покачала головой.
— Каким образом? Сегодня вторник. Вчера был понедельник.
— Ты еще скажи, что завтра среда, — буркнул Пальма. — А то мы такие дураки…
— Вы — не знаю. Один из вас точно дурак.
Пальма придирчиво посмотрел на меня и повернулся к Юльке.
— Мне кажется, ты не права. Март вовсе не похож на дурака. Или я ошибаюсь?
— Ошибаешься.
— Все-таки дурак? — улыбнулся Пальма.
— Я вообще не о Марте говорю.
— Да я догадался, милая моя сестричка. Ты все время нелестно обо мне отзываешься. Обзываешься и издеваешься…
— Измываешься, — подсказал я. И задумался. Надо же, а ведь правда, сегодня вторник. А мои часы показывают четверг. А, вспомнил! Я же настраивал число! Хотел перевести их на три дня раньше. Выходит, сегодня пять дней, как я умер.
Да, — кивнул он. — А еще насмехаешься и изгаляешься…
— Поэты, блин! — выругалась девочка и пообещала брату: — Язык оторву.
— Как же.
А рынок сегодня и правда не работает. Да и поздно уже. Ладно, попытаем удачи дома… Интересно, Глеб и отчим дома? Или у мамы? Я давно не был у мамы, надо бы наведаться…
Дома никого не было. Я обрадовался. Это, признаться, очень даже хорошо — я представляю ужас отчима и брата, увидевших собаку, парящую в воздухе. А именно так она и выглядит, когда я беру ее на руки.
Я поставил щенка на коврик и стал думать, чем бы его покормить. В холодильнике ничего такого, что едят собаки, не было. Хотя… вот кусок колбасы и молоко в коробке. Немного осталось, но щенку хватит. Я распахнул дверцы шкафчика с посудой и достал глубокое блюдце. Когда-то оно было мое любимое, там на донышке нарисован мальчик с котом на плече. Мальчишка, судя по одежде, не был моим современником — скорее всего, он жил в начале или в середине прошлого столетия. На нем была рубашка, как у тогдашних гимназистов или реалистов, такая же кепочка и совершенно не подходящие к этому одеянию брюки — старые, залатанные. А кот был рыжий и наглый. Мне эти двое очень нравились. А блюдце я уж и не помню откуда…
Я налил в него молока, ухитрившись залить мойку и шкафчик с мусорным ведром. Кое-как протерев следы тряпочкой, я поставил блюдце посередине кухни и позвал:
— Марта! Иди сюда! Или как тебе больше нравится — Пальмира? Иди сюда!
Я, конечно, не надеялся, что собака прибежит на мой зов и собрался идти за ней, но щенок сам пришел ко мне. Я удивился и обрадовался. Хорошо, что Пальма велел мне изъять это животное. Я полюбовался немного на свою собаку (свою собаку!) и отрезал кусок колбасы. Положил его рядом с блюдцем. Марта (или Пальмира?) с удовольствием его стрескала. Я отдал ей еще один, последний кусок. И спохватился — а вдруг сейчас явятся отчим и Глеб? Вот будет спектакль. А с другой стороны, может рассказать им все? Написать, я имею в виду? Удивятся, конечно, но и обрадуются, наверное.
Ну и что? А для чего? Вдруг
еще мне предложат остаться? Здесь, в своем доме? Это, конечно, неплохо. А главное — спокойно. Не надо будет скитаться по улицам и ночевать на скамейках, ежась от холода.Не ври, Котяра! Эту ночь ты спал у Юльки с Пальмой!
А, это ты? Ты, который я? Здорово… Только ничего ты не понимаешь… Кончится неделя, и приедет бабушка. Да и вообще — чужие люди…
Не бреши. Какие же они чужие? У вас, по-моему, полное взаимопонимание… Да и на бабушку не клевещи. Почему ты уверен, что она тебя выгонит?
А что, не так? На фиг я ей — совершенно не знакомый мальчишка! Конечно, выгонит.
Если увидит.
Но ведь Пальма и Юлька видят меня. Я подумал об этом и стал ждать, что мне скажет по этому поводу воспоминание. Но оно предпочло заткнуться, оставив меня наедине со своими мыслями.
Ну и ладно, ну и черт с тобой, подумал я. Зафиг мне двойник, который из себя строит не знаю что. И вообще — меня ждут брат с сестрой… Надо идти. Я посмотрел на щенка, задумался. Достал из рюкзака лист бумаги и ручку.
Так Марта или Пальмира? Ладно, пусть будет как положено, что вытащили…
Я нацарапал на листке неровными печатными буквами "Марта" и оставил его на столе. Придут отчим и Глеб, увидят, поймут… Испугаются до ужаса…
А я не останусь, нет. Я не могу. Мне нельзя. Я понял двойника. Мне надо быть с теми, кто видит меня… с теми, кому я нужен. С Пальмой и Юлькой. А уж потом, когда я прыгну под колеса… Правда, когда это еще будет…
Я загрустил.
Интересно будет, когда меня выпишут из больницы. Я приду к Пальме и Юльке в гости.
"Привет", — скажу я.
"Привет", — скажут они.
А что будет дальше, я не знаю. Наверное, все будет точно так же, как сейчас. Ничего необычного.
Меня кольнула тревога. Я сам не понял, почему. Но стало как-то так боязно, жутко, холодно. И от этой непонятности делалось еще страшней.
Думай о чем-нибудь приятном, Март! А то совсем поседеешь… Седых котов в природе не существует…
И меня, фактически, тоже. По крайней мере, пока. "Пока" — явление временное. Ничего, прорвемся. Врагу не сдается наш гордый Варяг.
— Марта… — прочитал Глеб. — Пап, это ты прикалываешься? Откуда собака?
Мужчина, отец Глеба, недоуменно развел руками. Он понимал не больше сына. Утром собаки не было, а теперь, когда они вернулись из больницы, она каким-то образом оказалась в их квартире. То, что это не галлюцинации, он убедился благодаря Глебу. Не может же двоим вполне здоровым людям мерещиться одно и то же.
— Может, мама принесла? — предположил Глеб. Он всегда называл жену отца мамой, хотя это было не так. — Ну, я понимаю, что она в больнице… но, может, это все-таки она?
Алексеев покачал головой.
— Нет. Не она.
— А кто тогда? Не сама же собака пришла… И дверь ей должны были открыть…
— Да, — кивнул Алексеев. — Должны были.
Глеб поскреб затылок и взял в руки тетрадный лист.
— Не понимаю.
— А ну, дай, — попросил мужчина. Глеб отдал листок.
Алексеев прочитал слово, написанное на нем, раз сто и задумался.
— А знакомый почерк, да?
— Знакомый, — прошептал Глеб и слегка кивнул.
Почерк и правда был знакомый. Неровный, размашистый, некрасивый. Такой же, как и в тетрадках младшего брата.