То, что меня не убьёт...-1
Шрифт:
Она долго не заходила в бабушкину комнату. Потом всё же переступила порог. Постояла, посмотрела. На открытой машинке всё ещё лежала ткань, нитки, остатки кружев и всё прочее. Как будто бабушка отошла на минутку и вот сейчас вернётся… Поймав себя на том, что уже давно стоит тут и плачет, вышла. В следующее посещение решила всё прибрать — бабушка не одобрила бы такого непорядка. И прибрала. Странно, после этого заходить в её комнату стало легче.
Несколько раз зеркало на дверце гардероба мутнело. Миль равнодушно проходила мимо.
За окном сменялись дни. Пожелтели-покраснели листья на дворовых деревьях. Зачастили дожди, тихие, без гроз. Включилось отопление. По двору часто проходили школьники с портфелями. Миль всё это было безразлично. Она листала старинные бабушкины книги,
Ничего не хотелось. Ничего и не моглось. Впервые ничего не снилось — так, пустое мельтешение обрывков чего-то невзрачного, вроде серой половой тряпки, лохмотья, клочки, грязь, пыль. Спать ложиться приходилось через силу. Тем более что часто заснуть и вовсе не удавалось.
«Это что со мной?» — мысль не вызвала никаких чувств. Жить было скучно. Но бабушка сказала, что надо. И Миль жила. Как-то. Зачем-то.
В конце концов, закончились продукты.
Деньги у неё были — то есть, раньше они были у бабушки, Миль знала, где. Составив список, подсчитала, сколько ей нужно, и взяла требуемую сумму. В прихожей долго таращилась на вешалку с одеждой, прежде чем поняла, что не так: вещи висели ещё летние, а на улице давно сентябрь. Наконец, собралась, взяла большую сумку, ключ, шагнула через порог, спустилась на один пролёт… Вспомнила, что не взяла бидон для молока, вернулась…
Двери в квартиру не было. Вот так — не было, и всё тут. Вот двадцать третья квартира, вон — двадцать четвёртая. Двадцать второй нет. Гладкая стена. Пока она тупо пялилась на крашеную зелёной краской поверхность, глаза начали отворачиваться направо-налево, слезиться…
Эй, я точно помню: вот здесь была дверь в нашу с бабушкой квартиру. В мою квартиру, ясно?!
На миг дверь вроде проступила… нет. Никакой двери. И что теперь делать? Родной дом её не признаёт. Это вызвало лёгкое недоумение, но не разбило сковавшего душу безразличия.
Повернувшись к отрёкшейся от неё квартире спиной, Миль зашагала вниз, вниз, вниз… Прочь.
В сентябрь. В дождь. В никуда. В куда придётся…
– --------------------------------------------------------------------
В е д а
Не вовремя она оказалась на улице. Хотя это никогда не бывает вовремя. Родной дом не должен отрекаться от своих. Что-то тут было не так…
Днём ещё туда-сюда, магазины, поликлиники, библиотеки, почтамт, вокзалы. Много мест, где никто не обратит внимания на одинокого ребёнка, если вести себя правильно и прилично выглядеть. Миль их варьировала, чтобы не примелькаться. Денег при ней было немного, но пришлось потратиться на расчёску, мыло, зубные щётку и пасту и полотенце — всё самое дешёвое. Туалеты были доступны почти везде, там можно было и зубы почистить по-быстрому. Но причёсываться приходилось там же, где проснёшься. Миль уже обдумывала, не расстаться ли с косой, уж больно много она требовала ухода, но пока не решилась. Каждый вечер вставала проблема ночлега — на чердаках спать было слишком холодно и неудобно, хотя почти всегда там находился подходящий угол и что-нибудь для устройства лежака. Да и очень уж непросто было после такой ночёвки выглядеть чистой. Куртка из голубой скоро станет серой. Несколько раз Миль удавалось спрятаться перед закрытием в библиотечном туалете и поспать в тепле, но тут проблемой было не проспать и незаметно выйти обратно. В другие ночи она ухитрялась затаиться в среди хлама в подсобке магазина, среди швабр и картонных коробок… пока коробки однажды не исчезли. Если бы комнату красного уголка не запирали, там был бы прекрасный ночлег — мягкие кресла, тепло… Но она почти всегда стояла пустая и запертая.
Неплохо удалось поспать на вокзале — тепло, людно, никто не приглядывается… кроме милиционеров. Поймав на себе их взгляд-другой, надо было исчезать и долго не появляться:
внимание у них тренированное, цепкое, приметы и лица — их специальность. Также как и бледность, голодный блеск глаз и общее впечатление неблагополучия.Да, деньги тают быстрее первого снега. Как их не экономь, они кончаются. Миль присмотрелась к тому, как добывают деньги другие. Ну да, она такая была не одна, а что вас удивляет? Поэтому отдельной заботой Миль было не привлечь к себе внимание не только властей, но и представителей того самого дна общества, которого, по слухам, у нас в стране не существует.
Пьяницы частенько сдавали бутылки, чтобы снова поскорей приобрести что-нибудь жидкое в стеклянной таре. Похмеляться они устраивались в общественно доступных местах, и Миль не мучила совесть, если удавалось стащить у них опустевшую бутылку-другую. А если они не были особо бдительны, то порой оставались и без закуски. Пошарив по паркам и скверам, она обычно набирала ещё две-три бутылки, старательно промывала их в туалете и пыталась сдать, чтобы обеспечить себе еду на день, а то и на два: хлеб, слава Богу, стоил дёшево, а сырок и того дешевле. Если приёмщик был честен и платил, не грабя, удавалось купить и кое-что повкуснее — молоко, сметану, ливерную колбасу. Нечестных приёмщиков она скоро знала в лицо и не подходила к ним, предпочитая сходить в другой район к другому пункту приёма… Приёмщики, кстати, как и продавщицы, были теми людьми, которых не нужно было стесняться, это Миль усвоила быстро.
Можно было зайти в кафе и успеть захватить те остатки еды, которые не доели посетители. Тут важно было, чтобы посетитель не заметил тебя, спокойно поел и ушёл, ни в коем случае не обратив на тебя внимания. Затем хорошо бы, чтоб буфетчица не возмутилась и не прогнала, если увидит. Бывают такие, у которых всё слишком хорошо, начинают возмущаться. Миль часто везло, её не замечали, а заметив, позволяли забрать то, что никому больше не нужно. И отводили взгляды. И не звали милицию. И даже нарочно совали порой что-то съестное.
Другой, правда, очень опасной возможностью добыть еду была кража. Но Миль не сразу дошла до такой необходимости. Хотя и видела, как запросто можно взять и съесть что-то в магазине самообслуживания. Особенно, когда на её глазах крали другие, пряча в карман один пакет конфет и рассчитываясь за другой.
Она научилась не гнушаться поднять с земли брошенную булку — её потом можно отряхнуть и поджарить на костре. Недоеденное яблоко тоже было едой — его можно было помыть и обрезать грязное место. А апельсиновая корка и вовсе являлась деликатесом — если сварить с нею чай, то не надо заварки и даже сахара.
Можно было попрошайничать — Миль видела, как ловко это получается у других детей, так, будто между прочим, подбежать ко взрослому и легко спросить: «Простите, вы не одолжите нам десятик? Обронили вот, теперь не хватает… Ой, спасибо большое!» Редко кто им отказывал… Но у Миль никогда бы так не получилось. Даже умей она говорить. Не с её взглядом. Да и выглядела она теперь плохо.
И отнять деньги или еду силой она тоже не умела. Зато научилась не отдавать своё.
Хуже всего были холода. Днём ещё ничего, но надо где-то провести ночь, а потом другую… и все следующие тоже не становились теплее. Хорошо было ночевать в бетонных колодцах теплотрассы, там от горячих труб было не только тепло, но и душно. Но все такие места оказались давно заняты. Миль приглашали туда, но здравый смысл и обострившееся чутьё подсказывали, что никого там не остановят ни её возраст, ни проблемы.
Она узнала, что газета — отличный теплоизолянт. Если обернуть ею ступни, сверху обмотать полиэтиленом и засунуть ноги в резиновые сапоги, то ногам будет тепло. И спать в картонных коробках намного теплее, чем просто в тряпках. Она привыкла к неприятным запахам, в том числе и от собственного тела — чего она страшно стеснялась, но помыться и сменить бельё никакой возможности не выпадало. Она, наконец, постоянно была простужена, и наверное, не только простужена. Она устроила себе логово в тёплом подвале и замаскировала так, чтобы его ни за что нельзя было обнаружить — при условии, что она будет сидеть в нём более-менее тихо… И приготовилась там зимовать.