То, что меня не убьёт...-1
Шрифт:
— Как дела? — спросила она тихо, всматриваясь в лицо девочки. Миль протянула ладошки, коснулась бабушкиного лба, век, провела пальчиками по щекам… И довольно улыбнулась — на бабулино лицо вернулись краски, заблестели глаза, разгладились морщинки…
Небрежно махнув рукой, высветила в воздухе надпись:
СПАСИБО, ТВОИМИ МОЛИТВАМИ ВСЁ ХОРОШО.
Бабушка ахнула, прикрыла рот руками.
— А я-то надеялась… Ты так меня напугала…
Я ВСЁ ПОМНЮ. НО ПОЧЕМУ Я ДОЛЖНА ОТКАЗЫВАТЬСЯ ОТ ТОГО, ЧЕМУ НАУЧИЛАСЬ?
— Не отказывайся. Но воздерживайся от частого использования — нагрузка слишком велика для твоих семи лет, пожалей себя… Или меня, если себя не жаль.
«Почему?» — подняла бровки девочка. Предъявила бабушке палец и, шевельнув этим пальцем, вызвала к жизни играющую радугой надпись:
С КАЖДЫМ РАЗОМ ЭТО ПОЛУЧАЕТСЯ ВСЁ
— По той же причине, по которой, к примеру, я пользуюсь спичками вместо собственного огня. А ещё — каждое применение оставляет след. От квартиры уже и так здорово фонит. Однажды фон станет настолько велик, что возникнет аномальная зона. Начнутся непредсказуемые искажения реальности. Знаешь, что это такое? А это когда ты садишься на унитаз, а он тебе откусывает, сколько успеет.
Миль вытаращила глаза — ПРАВДА?!!
— Ну, сама я ничего подобного не видела, но в справочниках такие случаи описаны. Давай не будем проверять на себе? Договорились?
НУ, БА, НУ, ОСТАВЬ МНЕ ХОТЬ ПРАВО ПИСАТЬ ВОТ ТАК. И показала бабушке ладошку, на которой светились буквы: Я МОГУ ИСПОЛЬЗОВАТЬ СВОЮ КОЖУ, ТОГДА ВЕСЬ ФОН ОСТАНЕТСЯ ПРИ МНЕ.
— И станешь ходячей аномалией. Хотя ты и так — аномалия. Как «почему»?! А у кого ещё есть такая девочка? — Бабушка пощекотала ей шею. — С такими ручками? — пощекотала подмышки. — С такими рёбрышками? — Миль фыркала и извивалась, слабо отбиваясь. — А с такими ножками?
И тут Миль пискнула. Обе замерли.
— Повтори, — потребовала бабушка. — Или ещё пощекотать?
Миль пискнула снова. За последние годы это были первые звуки, которые ей удалось издать.
— Сегодня выходной, — объявила бабушка, — но завтра же мы идём к доктору.
Визит к специалисту порадовал бабушку. Миль хождения по процедурам, просвечивания и прослушивания достали ещё в раннем детстве, в том, до интерната, но бабушка очень надеялась, что внучка когда-нибудь заговорит, и Миль терпела ежедневные упражнения, полоскания, какие-то новейшие методы, последние достижения — бабушка требовала, чтобы для её девочки было сделано всё, что можно. В клиниках и санаториях она провела всё лето, но, как в стихотворной сказке про брадобрея, оказалось, что «стрижка только началась»… С началом учебного года Миль начала посещать занятия по месту лечения — учителя приходили и занимались с несколькими маленькими пациентами по отдельной программе для каждого ученика, потому что дети были разных возрастов. Миль занималась со средним и старшим классами. Всю эту «Географию», «Биологию», «Литературу» она читала круглые сутки и на ночь глядя просто, чтобы отвлечься от грустной больничной действительности, интереснее и занимательнее была «История», влёт шли немецкий и английский, тем более, что от неё не могли потребовать разговорной речи, а только её перевод; на что всерьёз уходило время, так на физику, химию, да математику с геометрией. Рисование и черчение Миль вообще обожала. Вне её внимания осталась астрономия — потому, что её изучали в последнем классе, а среди пациентов не нашлось школьников старше восьмого класса. Ну, как «вне внимания» — Миль попросила учебник и прочитала его, задала физику несколько вопросов (он уже знал маленькую ученицу и не был удивлён) и оставила другие непонятности на будущее. Кто-то подкинул ей детективы и фантастику отечественного производства, потом попали переводные издания и ей это чтиво настолько понравилось, что учёбе пришлось потесниться — и никто Миль не упрекнул в нерадивости, потому что приходящим педагогам было не того, у них и без больничных учеников забот хватало. Перед ними и так в конце года маячил вопрос — по какому классу аттестовать Миль, настолько неровными были её знания, а требовать большего от неё никто просто не смел: семилетний ребёнок порой выполнял домашние задания, вытирая капавшие на тетрадь слёзы — процедуры бывали болезненными — но ни разу Миль не попросила обезболивания. Уроки же её от боли отвлекали.
Бабушка всё это время находилась поблизости, правдами и неправдами устраиваясь на работу туда же, куда поступала на лечение Миль. А если не удавалось устроиться, она просто сидела в приёмном покое днём и ночью с пряжей и спицами, с книгой и просто так. Уходила ненадолго в город и возвращалась с покупками, иногда с ней отпускали погулять и внучку.
Сколько раз хотела Миль всё бросить! От боли и прочих неприятных аспектов лечения она потеряла в весе, потому
что пропал аппетит. Часто она плакала тайком, не от боли, а оттого, что ненавидела такую жизнь. И оттого, что вокруг было слишком много чужой боли. Она перестала улыбаться, не говоря уж о смехе. И Марии Семёновне стоило чудовищных усилий, чтобы совладать с собой и не забрать внучку из очередного медучереждения.Результатом этих жертв стал голос. К Новому году удалось добиться его стабильного звучания, Миль могла — совсем негромко — смеяться и плакать, даже немножко петь. Худо-бедно, но связки заработали. С языком же пока ничего не получалось, он оставался почти неподвижным. О речи, таким образом, оставалось только мечтать. Следующие полгода ушли на закрепление достигнутого, разработку связок до исчезновения боли, и всё же иногда горло перехватывало так, что о звуке даже думать было больно. Справляться с этим пришлось учиться отдельно…
Старенький профессор-фонолог, выписывая Миль, наказал ежедневно работать дома по привычной схеме, каждый квартал посещать местного специалиста для контроля, «а через полгодика добро пожаловать на обследование и поддерживающий курс лечения, потому что всё ещё есть надежда.» Кроме того, следовало избегать простуд, волнений, исключить мороженое и почему-то семечки.
Миль сидела и кивала, как заведённая. И пообещала себе, что ни за что сюда не вернётся. Начхать, проживёт без речи.
С этой решимостью она вместе с бабушкой покинула осточертевшие пределы лечилища.
Опять дома
Стояло лето. Там, где её лечили, лето было тоже, но для Миль то была другая жизнь, где не имело значения наличие времён года — независимо от них там всегда царило время лечения и страданий, расписанное по часам. Она даже отказалась там отмечать день рождения. Вместо неба там был потолок, вместо солнца — лампы дневного света, холодные и безжизненные. И никакие прогулки в прилегающем парке не могли этого исправить: всё равно это был только побег, даже если тебя водили на прогулку в город. Новый год там тоже выглядел настолько натужным и искусственным, что лучше бы его не устраивали вовсе. Миль не могла там даже смотреть телевизор в холле. Поначалу даже читать не могла, потом втянулась и в учёбу, и в чтение. После процедур приходила в палату и лежала, закрыв глаза, чтобы думали, что она спит. Приходила бабушка, сидела рядом. Но и её словно не было. Наверное, это всё от медикаментов. Только спустя месяц Миль смогла заставить себя вернуться к реальности — ради бабушки. Брала её за руку, прислонялась к ней, обнимала. Чтобы бабушке не было так одиноко.
Мучило, что нельзя было рисовать. Что писать приходилось исключительно на бумаге. Что нельзя никому помочь, а вокруг так много страдающих людей. Что внутри бродила сила, которой нельзя было давать выхода. Что всегда вокруг кто-то был. Что постоянно где-нибудь жужжали механизмы и бубнили голоса. Доставали шаркающие шаги, фигуры в пижамах и халатах. Запахи в процедурных. Запахи в палатах. Запахи в коридорах. Не говоря уже о запахах в туалетах. И еда, которую есть невозможно, потому что это невыполнимо. Миль заталкивала в себя что-нибудь, преимущественно жидкое, понимая, что иначе будет хуже.
И ведь ничего особенно страшного с ней там не делали. И бабуля была рядом — а другие дети лежали одни и жили себе вполне весело.
Она почти не осознала дорогу. Просто вот была клиника — а вот родная прихожая. Она разулась, уронила на пол сумку, прошла в свою комнату, легла на диван… а когда проснулась, то увидела: она — дома. Тишина. И ни-ко-го вокруг нет. За открытым окном дышит лето. Она ещё полежала, а потом поднялась, поправила постель. Удивилась: не помнила, чтобы раздевалась. Значит, бабушка её раздела. Повела носом — в доме пахло едой. В желудке сейчас же засосало.
Как была, в майке и трусиках, прошлёпала на кухню. Бабушка повернулась и посмотрела на внучку. Родная, милая, хорошая бабуля… Миль подошла и прижалась к ней. И руки бабушки, как два тёплых крыла, укрыли её.
— Руки моем и садимся обедать, — постановила бабушка, что и было выполнено без промедлений. А потом она услышала:
— А давай ты будешь спать в постели? — оказывается, она опять заснула, прямо за столом.
И ещё два дня Миль спала с перерывом на обед. Бабушка не возражала — она, если честно, без слёз смотреть не могла на отощавшую внучку, которая ещё, к тому же, и сильно вытянулась. Потому Миль дрыхла, сколько влезет, а влезло немало, дня на три, если не поболе.