Тихая заводь
Шрифт:
Лицо у Кроханова одрябло от выпитого, глаза все еще были мутные.
— Откуда, куда и зачем? — Баских решил сразу выяснить все его интересовавшее.
Кроханов судорожно сглотнул, подавляя изжогу.
— Везу вот недоумка твоего из петли вытаскивать. Мазут будем паром разогревать. — Он не упускал случая попрекнуть секретаря райкома в пристрастии к Балатьеву и по возможности накапать на него.
— Где взял?
— В колхозе. В аренду до молотьбы дали.
— Дорого обошлось?
— Не больно. Три литра спирта, ну и железа подброшу.
— А если учесть, что полтора ты сам наверняка выглотал, то
Буквально через день Николай горько пожалел о том, что не внял совету Светланы — не отправил телеграммы. В цехе на доске объявлений был наклеен — не кнопками прикреплен, как обычно, а именно наклеен — новый приказ директора. Что отважился составить его Кроханов самолично, можно было установить по красотам стиля, но смысл был достаточно ясен и даже убедителен.
«Пункт 1. За обморожение мазута, что вызвало его недоставаемость из баржи и недоставляемость к печам, что вызвало у них слабый ход и уменьшенную выплавку, объявить начальнику цеха т. Балатьеву Н. С. строгий выговор.
Пункт 2. За исправление положения, что выразилось в подании предложения подать пар через колхозный локомобиль, заместителю начальника цеха т. Дранникову Р. К. объявить благодарность с премированием месячным окладом и отрезом из шевиота.
Пункт 3. Бюро рационализации срочно подсчитать премию от этой рационализации и предъявить к выплате т. Дранникову Р. К.».
Потуги на лапидарность, несмотря на крайне неприятное содержание приказа, вызвали у Николая неудержимый приступ веселости. И хотя стоять у доски и захлебываться от смеха было неприлично, он ничего не мог поделать с собой. Его буквально переламывало пополам.
Кто-то приблизился к нему сзади, дружески взял за локоть. Это был Вячеслав Чечулин.
— Я, Николай Сергеевич, откровенно скажу, и подойти к вам боялся, думал, сшибет вас с ног этот приказ. А вы… Правильно делаете. Наплюйте и разотрите. А Кроханова к едрене фене. Мы-то знаем: котел требовали вы, это ваша мысль. А где достать его — директора забота, тем более что он по всей округе шарит. Про локомобиль вы знать не могли, и вам не в упрек.
— Я и плюю, — вытирая слезы смеха, беспечно отозвался Николай, подумав, однако, что действия Кроханова — очередная подсечка, и довольно крепкая. За строгим выговором мог последовать выговор с предупреждением, а там недалеко и до увольнения. Кроме того, все приказы поступают в главк для ознакомления и подшиваются в личное дело.
Не преминул высказать свою точку зрения на приказ и Дранников. Он чувствовал себя неловко и, приняв смену, прежде чем осмотреть печи, что делал неукоснительно, предстал перед начальником цеха.
— Вы только не посчитайте, Николай Сергеевич, что это я директора науськал, — сказал он, открыто встретив недоверчивый взгляд Балатьева. — Слово свое я держу крепко, что вам каждый подтвердит. Но тут так вышло, что славу и деньги Кроханов вам отдавать не хочет. А кому-то нужно. Себе он премию выписать не имеет права — по должности думать полагается, на другого выпишет — не отдаст, а у меня он все до копеечки вытянет. Это ж не первый раз.
Беззастенчивая до цинизма откровенность сразила Николая. Ведь понимает Дранников, больше того — знает наверняка, что дни начальника сочтены и играть с ним в прятки резона нет.
Неохотно
возвращался он домой, ожидая, что Светлана встретит его упреками: говорила, мол, тебе, не послушал — придется пожинать плоды своего либеральничания. Но на сей раз Светлана была милостива, встретила шуткой:— Ну, Коленька, ожидай следующего приказа: «За непринятие законной жены в собственные объятия и оставление ее на чужое усмотрение…»
Николай рассмеялся и сразу почувствовал, что напряжение исчезло и на душе стало легко.
Начальник строительного цеха Иустин Ксенофонтович Чечулин решил, что испытание на надежность. Балатьев по всем параметрам выдержал, настало время повести его в заповедные места на охоту. У Иустина Ксенофонтовича не оставалось ни малейшего сомнения в том, что Балатьев доживает в Чермызе последние дни, надо же чем-то порадовать этого достойного человека. И в памяти его не хотелось остаться вруном и обещалкиным. Пусть знает, что уральцы слово держать умеют.
Встретились они, как заговорщики, ровно в час ночи за поселком у пятого телеграфного столба — об этом договорились заранее — и ходко зашагали по укатанной санными полозьями дороге, по которой, как по льду, мягко и бесшумно неслась поземка.
С одной стороны дороги, отступив от нее, стеной стоял вековой хвойный лес, с другой тянулись бесконечные вырубки с пнями, прикрытыми высокими снежными шапками, и с островками молодой, еще не окрепшей поросли.
Небо провисло пустотой, а круглая, словно очерченная циркулем, луна светила так ярко, что было видно, как то здесь, то там струился в воздухе снег, обваливавшийся с потревоженных ветерком лапчатых ветвей.
Прошагали с полкилометра и, обсосав заводские события, принялись обмениваться впечатлениями о событиях фронтовых.
— Страшновато мне стало, — признался Иустин Ксенофонтович, — когда услышал, что Ростовское направление появилось. На Кавказ, сволочуги, рвутся.
— Не это страшно, — возразил Николай. — До Кавказа они еще покряхтят. Меня больше беспокоит, что Можайск взят. А если учесть, кто к Калининскому и Волоколамскому направлениям прибавилось Тульское, то картина создается грустная: рвутся фрицы к Москве, наверно, в кольцо взять задумали.
— Так что же… — Иустин Ксенофонтович не закончил фразу то ли потому, что поскользнулся, то ли не посмел высказать страшное предположение.
— Нельзя… нельзя ее сдавать, — с болью в голосе проговорил Николай. — Это вам не восемьсот двенадцатый год, когда впустили, заморозили и выгнали. Нынче и противник не тот, и Москва не та. Притом, дорогой Иустин Ксенофонтович, Москва — отнюдь не географическое понятие. Это — символ.
— Вот и насчет Донбасса говорили — не сдадим, — припомнил Иустин Ксенофонтович.
Балатьеву претило делать прогнозы и слушать их. Когда глубоко штатский человек пускается в рассуждения о стратегии войны, высказывает предположения и выносит приговоры, он уподобляется неучу, который с видом знатока ставит диагноз и дает советы больному. Нахлобучив поглубже шапку, выданную «напрокат» Вячеславом, сокрушенно покачал головой.
— Не будем, Иустин Ксенофонтович.
— А и правда. Зачем? Думальщики у вас повыше. А нам? Нам робить. Денно и нощно. Чтобы германца поганого поскорее с нашей земли к едреной матери чухнуть.