Чтение онлайн

И Светлана схитрила. Позвонила домой, попросила отца принести валерьянку.

— Нет, нет, не мне, — ответила на его тревожный возглас. — Тут одна женщина…

Содержимое стакана Лариса выпила, как алкоголики пьют водку, — залпом. Немного успокоившись, принялась рассказывать:

— Когда от Нонны пришла телеграмма из Орши — больная с больными детьми на вокзале, помогите, — Екатерина Степановна обезумела: «Лариса, поезжай, увези, иначе погибнут». Вижу — вне себя женщина, впору самое спасать. И пустилась в путь. Туда добралась быстро, за три дня санитарным поездом. К счастью, немцы не бомбили, знали: идет на запад, значит, порожний. Приехала — и ни на вокзале, ни в больницах не обнаружили.

— Слышал… — угрюмо обронил Николай.

— Слышал — это не то, видеть надо, Коля, самому пройти этот крестный путь, на себе испытать… Впрочем, я не почувствовала войну в полную меру, даже краешком она меня, по существу, не затронула. Только солдаты видят истинный лик войны и испытывают на себе все невообразимые ее ужасы. — Лариса умолкла — горло перехватила спазма. Всхлипнув, продолжала: — Тем, кто эвакуируется организованно, легче — едут эшелонами. Но чужим в них не воткнуться. В иных вагонах стоймя стоят, впритык друг к другу…

— Как же ты?

— Я? И на тендерах приходилось, и в открытых тамбурах, и на крышах. Но крыша — это еще рай. Хуже, когда на подножке. Руки коченеют, слабеют, того и гляди сорвешься… А он, проклятый, то бомбит, то из пулеметов… Отбежим от полотна в стороны, а поезд вдруг отправился… Сколько сменила их, сколько пешком прошла… В дождь, в грязь, по дорогам, по бурьянам, по стерне. Обносилась, оборвалась, как нищенка.

Николай не спускал глаз с лица Ларисы, Светлана — с лица Николая. Она видела, что он не только растроган, но и растерян. Еще бы — такая самоотверженность. Уже за одно это можно быть милостивым к Ларисе. Во всяком случае, на дверь ей не укажешь.

— А потом? — глухо спросил Николай.

Лариса молчала. Выпив чашку остывшего чая, попросила другую. Когда Светлана принесла, прежде всего приложила к ней еще не отогревшиеся руки.

— Потом?.. — с трудом заговорила снова, захлестнутая пережитым. — Потом была Макеевка, встреча с Екатериной Степановной. Не знаю, как она жива осталась, когда увидела меня одну. Едва отходила. Потом… Эвакуация кончилась, последний эшелон отправился, оставалось только пешком уходить. Но не это ее остановило. «Надо, — говорит, — хоть кому-то на месте пересидеть, а то разметало семью в разные стороны, как, где после войны искать друг друга?» Так мы и расстались. Оделась я потеплее, сунула что можно было нести в рюкзак — и вон из города. Меня халат белый выручил — снова попала медсестрой в санитарный поезд. Мук людских насмотрелась через край. — Лариса судорожно вздохнула. — Ох, Коля, Коля, до чего же терпелив русский человек! На иного посмотришь — живого места не осталось, боли нестерпимые, а он с полными слез глазами тебя еще и подбадривает: да что ты, сестричка, убиваешься? Мы русачи, крепкие. Выдюжу.

Наступило молчание, длительное, тягостное.

«Вот она, женщина, с которой Николай не один год был счастлив и которая ради его матери, ради него пошла на муку мученическую, отправившись в тяжелый и опасный путь, — молотом стучало в голове у Светланы. — Не покажется ли Николаю, что он в долгу перед Ларисой, и не потускнеет ли его личная обида на фоне огромного народного бедствия с миллионами смертей?» Ею овладела тревога за свое счастье, которое вот-вот может рухнуть.

И вдруг — о радость! — холодный вопрос Николая:

— А он где?

Лариса показала глазами на Светлану. Безмолвный, но требовательный намек Николай понял, однако не принял его.

— У меня от Светланки секретов нет. Так где же все-таки Александр Леопольдович? — повторил свой вопрос.

Лариса снова закрыла лицо руками,

— Коля, не пытай меня… То есть… сейчас не надо, дай отойти. Вся эта передряга…

Не хотелось Светлане, чтоб Николай подумал, будто она торчит здесь из опасения оставить его наедине с Ларисой. Поднялась, бросила на него вопрошающий взгляд. Он согласно кивнул, предупредив:

— Не запирай калитку.

На улице было невпроглядь, неистовствовал, набирал силу ветер — начиналась пурга. Понизу снег несло в одну сторону, поверху — в другую, от раскачивающегося фонаря метался световой круг, снежинки в нем переливчато вспыхивали и, уносясь, гасли.

Светлана заходила от дома к дому в ожидании, когда уляжется сумбур в голове, когда нестройные мысли, как рассыпанные бусы, можно будет нанизать на одну ниточку.

Мало-помалу снег перестал валить, ветер куда-то умчался, унеся с собой громады туч, стало на удивление тихо. Только с дроворазделки доносился тонкий звук пилы да неподалеку докучливо перебрехивались собаки.

Свежий воздух, размеренная ходьба, глубокое дыхание сделали свое благое дело. Светлана почувствовала, что сможет спокойно рассказать родителям о появлении нежданной гостьи и относительно внятно ответить на всевозможные «почему?», «как»? «что?».

Удивительная интуиция оказалась у Клементины Павловны. Как только Светлана появилась в доме, ошарашила вопросом:

— Не жена ли Николая прибыть изволила?

— Жена.

— И что теперь будет?

— Будет что будет.

— Ты сама ушла или…

Светлана вымученно улыбнулась.

— Сама. Не могла я иначе. Им надо поговорить tet a tet. Есть о чем, накопилось. Да и не собираюсь я в перетяжки играть: одна за одну руку, другая за другую — чья возьмет.

Константин Егорович в разговор не вмешивался, но уже по тому, как сидел он, настороженно повернув голову так, чтобы ни одно слово не прошло мимо слуха, было видно, что событие разволновало его.

— Вот и давайте решим, как быть, — рассудительно проговорила Светлана. — Если Николай не примет ее, разразится скандал — кому и зачем будет он сейчас объяснять, что жена изменила ему? Где доказательства? Их нет. Приехала же, причем взяв на себя тяготы розыска его родственников. Кроханов, ясное дело, доложит наркому. И ради перестраховки, и в силу кляузной своей натуры. И нарком снимет Николая, это как пить дать.

— Снимет, — подтвердил Константин Егорович. — Десница наркома, карающего за прелюбодейство, уже опускалась на Чермыз. Снял же он главного инженера, узнав, что тот порезвился со вдовушкой. Вот до Кроханова пока почему-то дело не дошло.

— И тогда Николая — на фронт, и жизнь его кончена… — досказала Светлана то, чего не досказал отец.

— Будто на фронте все гибнут.

— Не все, а Николай погибнет. Слишком он смел и горяч, такие с войны не возвращаются. Так уж лучше пусть он будет не мой, но останется живым. Николай любил ее, и вполне возможно… Я же скорее эпизод в его жизни. Не простой, конечно, но может ли быть вторая любовь сильнее первой?

— И ты так спокойно… — не выдержала Клементина Павловна.

Светлана нашла в себе силы пошутить:

— Закалка.

Строгие логические построения, которыми Светлана удивила родителей, мгновенно рухнули в тартарары, как только она, улегшись в постель, положила голову не на теплое, уютное плечо Николая, а на холодную подушку. Ее охватил ужас одиночества, к которому готовила себя и не подготовила. Она была глубоко убеждена — тому способствовал максимализм цельной, неиспорченной натуры, — что Николая никогда не разлюбит, никого другого не полюбит, потому что никто другой не будет так соответствовать ее духовным запросам и человеческим качествам.