Чтение онлайн

Да, решение было твердое.

— Все на свете суета сует, — говорила Эвелина. — Мы вместе пострижемся в монахини, вместе будем жить в одной келье, спать на соломе — ты с правой стороны от окна, я с левой, — питаться лесными ягодами, пить ключевую воду и читать молитвы.

Итак, жизненный путь был избран. Взяв с собой пеночку и кота и подхватив сундучок с головами, девочки собрались было уже…

Но задумались: в какой монастырь идти?

Только не в монастырь Святых Пигалиц! Помилуй, Пресвятая Дева! А, говорят, где-то неподалеку, в лесной глуши, меж стройных пихт и мохнатых

елей, прячется скромная обитель Святых Голубиц…

— Дались вам эти Голубицы! — возмутился Вилли. — И кроме того, это же неподалеку от графского замка.

— Нам все равно, — потупила глаза Эвелина. — Мы уже не принадлежим этому суетному миру.

…Весла дружно погружались в холодную воду и снова выныривали — лодка быстро неслась по течению. Мимо летели берега: с начинающими покрываться весенней листвой деревьями, мелкими деревушками, худосочными коровами и грязношерстными козами, вышедшими на водопой.

Но всего этого ни девочки, ни господин Фаульман не замечали. Устроившись втроем на дне лодки, они не сводили глаз с Вилли Швайна. А Вилли греб и рассказывал:

— …Графа не было в замке. И потому для всех было неожиданностью, когда он внезапно появился: прошел через потайную дверь, через садик — и оказался прямо передо мной, прямо перед открытой дверью лаборатории. Господи боже мой! Я не успел предупредить Жози. Я говорил ей, что это опасно, я говорил ей, говорил!.. — Прорычав что-то нечленораздельное, Вилли отвернулся и смахнул слезу. Потом обреченно дернул ручищей. — Ее бросили в карцер. Она молчала, бедняжка. И только раз подняла на меня глаза. «Вилли, — сказала она, — не прощу себе, что подвела тебя». И еще сказала: «Уходи вон из замка, граф не пощадит тебя». Что говорить… будто я и сам не знал. У меня еще оставался ключ от потайной дверцы, и я решил бежать.

Они только что обогнули маленький островок. Река здесь поворачивала, и Эвелине показалось, что впереди за излучиной реки, над густым лесом, мелькнул черный шпиль. Мелькнул — и пропал.

— Перед самым побегом я навестил ее в карцере. Я подивился ее спокойствию: она сидела на ворохе гнилой соломы и с аппетитом уплетала краюху хлеба. Увидев меня, она приветливо улыбнулась. «Вилли, — сказала она, — знаешь ли ты, что ты — кабан?» И тогда я понял, что означают это спокойствие и здоровый аппетит перед самой казнью: бедняжка повредилась в рассудке. «Знаю», — сказал я ей мягко, как говорят с больными, чтобы не раздражать их. «Знаю», — сказал я, хотя сердце мое разрывалось от горя. Настала пора прощаться, уж сторож открывал дверь. Времени у нас не было, и она быстро сунула мне в руки мешочек…

Тут Вилли сунул весло под мышку, полез за пазуху и выудил на свет небольшой мешочек синего цвета, крепко перевязанный розовым шнурком.

— «Это моим племянницам, — шепнула она, — что живут в Альтбурге на улице Безлуж, навести их и передай, позаботься о них».

— Бедный, славный Бартоломеус! — прошептала в слезах Эвелина. А Марион громко всхлипнула.

— «Бартоломеус»?.. — переспросил Вилли.

— Да, а что в мешочке? — поспешила сменить тему Эвелина.

Девочки развязали мешочек.

— Соль! — воскликнула удивленная Марион.

— С каким-то

очень странным вкусом, — добавила Эвелина, попробовав щепотку.

— Несомненно, арабская, — высказалась Марион. — Такая мелкая и такая белая!

Да, разумеется, соль была арабская, согласились все, взглянув на деликатес. В те времена, золотой мой читатель, соль была деликатесом, часто привозилась издалека и ценилась на вес золота.

— Милый, любящий Бартоломеус! — воскликнула Эвелина. — Как он заботился о нас даже в последние свои часы!

— Да кто же такой «Бартоломеус»? — снова полюбопытствовал Вилли Швайн.

— Э-э… наш отец. Его больше нет, — объяснила Эвелина. — Но что это там?

Обогнув излучину, лодка выплыла на середину реки. Здесь река расширялась — и вскоре заканчивалась, впадая в озеро. Посреди озера зеленел островок. А на островке, как в сказке про спящую королевну — наполовину спрятавшись меж ветвистых деревьев и буйно разросшегося кустарника, наполовину же подступив к самой воде — стоял мрачный замок.

Некоторое время все четверо молча смотрели на замок. Каждый думал о своем.

— Ах, — вздохнула Эвелина, — как бы хотела я очутиться за стенами этого замка. Если бы ты, Вилли, был так любезен и одолжил нам ключ от потайной дверцы!

— А лучше — сразу от графской лаборатории, — добавила Марион.

Вилли аж подпрыгнул.

— Да что вы все — поспятили? Зачем вам туда?

— М-м… — Девочки сделали невинные глаза. — Говорят, граф делает чудные конфеты.

— Никогда, — поклялся Вилли, — никогда я вам в этом не помогу! Конфеты… Молитесь об одном — чтобы не пришлось никогда попробовать этих конфет! Поскорей миновать это место — вот о чем вы должны мечтать. Да что говорить, если б не ваши Святые Голубицы — черт бы их побрал! — я б ни за что сюда не вернулся. Знаю точно: по мне уже плачет если не веревка — то топор, а если не топор… — он передернулся, — то графская лаборатория.

— Да что же там такое, в этой лаборатории? — удивилась Марион.

Вилли обернулся, по щеке его скатилась слеза.

— Милая девочка, хорошо, что ты этого никогда не узнаешь.

Они плыли у самого-самого берега, надежно скрытые от глаз замковых дозорных ветвями прибрежных ив.

— …на следующее утро Жози должны были казнить. Лапушка, птичка… Я не смог бы этого вынести. Ведь в то утро нас должны были обвенчать! Я бежал еще ночью, воспользовавшись ключом от потайной дверцы.

— «На следующее утро»! — прошептала Эвелина, и слезы застлали ее взор. — «На следующее утро» — это, значит, уже два дня назад!

Несомненно, так оно и было. Лодка с тихим плеском скользила под кудрявыми ветвями ив. А четыре пары глаз напряженно всматривались в замок. Вот появилась из-за поворота новая башня, вот вторая, на стенах копошились черные фигуры дозорных. Вот луч солнца, прорвавшись из-за туч, скользнул по шпилю еще одной башни…

Вдруг Вилли страшно вскрикнул. Он стал белее снега, глаза его выпучились, а жесткие волосики встали дыбом. Он вскинул руку и указал на шпиль.

Нанизанная на шпиль башни, наполовину скрытая развевающимися волосами, на них мертвыми глазами смотрела голова Жозефины.