Чтение онлайн

Бартоломеус разом позабыл про боль, про утку и про кухарку. Подобрав юбки, он кинулся из каморки вон.

…Он крался, оглядываясь. Было еще раннее утро, во дворе никого не было, где-то далеко пропел первый петух. Ничего. Все хорошо, что хорошо кончается. И еще посмотрим, за кем будет последнее слово!

Милый хороший Вилли Швайн! Как жилось тебе эти три дня — средь колючек чертополоха? Сегодня мы спустимся с тобой в лабораторию, заберем чертовы конфеты — и вон из замка, где людей превращают в зверей, а слуги похожи на кого угодно, но только не на…

Прокравшись

за конюшню в заросли чертополоха, Бартоломеус остановился как вкопанный. Какое-то время он стоял, глядя на представшую ему картину.

Потом схватился за голову и испустил стон отчаяния.

Да, за три дня цветок вырос. Он роскошно раскинул во все стороны свои темнозеленые колючие листья.

Но не голова Вилли Швайна сидела на стебле.

Голова большого клыкастого кабана.

Щить-щить!.. Щить-щить!.. — говорила щетка из хорошей свиной щетины, терзая шляпу.

Вилли Швайн остановился, полюбовался работой… Перышко бы надо поменять. А так — ничего.

Продолжил.

Щить-щить!.. Щить-щить!..

Жозефина посмотрела на белое облачко в небе за окном.

— Вилли, как давно ты в замке?

— Я, лапушка? Не помню. С детства, наверное.

— А откуда взялись остальные слуги? Откуда вы их набираете?

— Его сиятельство сами приводят откуда-то. Ты была единственная, кого нашел я. Прости — на твою беду.

Жозефина вздохнула, представив себе красные глазки и мощные клыки кабаньей головы, что лежала теперь у нее в каморке в мешке.

— Вилли, у тебя нет ощущения, что ты — не человек?

— Бедняжка. До сих пор чувствуешь себя соколом? — Жесткие узловатые пальцы камергера отложили щетку и погладили волосы девушки. — Но все пройдет. Хочу тебя обрадовать: граф решил не превращать тебя больше ни в кого — уж больно хорошо чистишь замки. Само собой, тебе навечно запрещено выходить отсюда. Но это ничего, самое главное — ты жива.

Снова печальный вздох.

— Что это ты завздыхала? — подозрительно скосился Швайн. — Опять вспомнила про Святых Голубиц?

На губах Жозефины заиграла лукавая улыбка.

— Да нет, Вилли, что ты. И знаешь что? Хочу тебя тоже обрадовать.

—..?

— Я согласна венчаться с тобой, Вилли. Но только… — помни наш уговор! — только после того, как ты дашь мне спуститься в лабораторию.

Сумерки медленно рассеивались над замком. В густых зеленых зарослях на берегу заливались песнями проснувшиеся птицы.

Освещая себе путь факелом, Бартоломеус медленно поднимался по каменной лесенке наверх. Лаборатория, где он только что побывал, располагалась глубоко под землей.

…Момент был благоприятный. Его сиятельство покинули замок на три дня, а по возвращении милостиво согласились присутствовать при венчании.

Счастливый Вилли открыл все пять дверей сразу, как взошла луна.

«Может, все же не надо?» — в двадцатый раз спросил он Жозефину.

«Надо», — как эхо ответила та. И взяв факел, исчезла в черном проеме лестницы…

«Чив-чив-чив-чив!» — щебетали птицы в утренних сумерках.

Мир был прекрасен. Пошатнувшись и едва не уронив факел, Бартоломеус без сил опустился на каменные ступеньки.

Руки его дрожали, со лба лил холодный пот.

— Святой Боже… — прошептал он. — Святой Боже…

Неизвестно, сколько бы еще он просидел на ступеньках, вспоминая увиденное в подземелье, только сверху раздался взволнованный голос Вилли Швайна:

— Жози! Жози!..

Бартоломеус поднял голову. Но посмотрел не на тень Вилли, караулившую у входа, а в рассеянности назад, через плечо — в черный, веющий сыростью вход в лабораторию.

Господин… его бедный господин!..

— Жози!.. — Крик Вилли перешел в рычание.

Он снова поднимался. Вернее, карабкался по крутой лесенке, спотыкаясь. По временам останавливался и, отирая пот со лба, оглядывался назад — на черную дыру лаборатории.

Отмахнулся: граф не злодей, нет, он безумец!

— Жо-ози-и-и!! — донесся полный отчаяния крик Вилли уже откуда-то издалека.

Бартоломеус вгляделся в просвет двери, выводящей наружу. Посветил факелом…

Тень Вилли исчезла. Вместо нее мерцали липкие водянистые глаза «безумного графа».

Было снова утро. Но не то самое, а другое. Над рекой стоял легкий туман. Сквозь него пробивались первые лучи солнца, заметно согревая сидевших в лодке озябших путников. По берегам, как всегда радостно, заливались птицы. Из своей клетки им вторила пеночка: «Фить-фить! Фить-фить!»

Перед отъездом из Альтбурга Эвелина хотела ее отпустить, но пеночка не улетела — села на плечо, наклонила головку и защебетала торопливо: «Фить-фить! Фить-фить! Фить-фить!»

Голова матушки Молотильник покинула свой горшок и заняла место среди своих собратьев в сундучке у Бартоломеуса. Хотя зачем он был им теперь нужен, сундучок с головами? Если самого Бартоломеуса больше нет?

Сердце Эвелины полнилось печалью, а глаза не просыхали от слез. И не потому, что Бартоломеусу не удалось похитить волшебные конфеты. И не потому, что бедному Фаулю уже не стать человеком. И не потому даже, прости Господи, что ей больше никогда не найти отца. Нет, не от этого разрывалось ее сердце. А оттого, что никогда больше ей не придется увидеть славного доброго Бартоломеуса.

Эвелина чувствовала себя несчастной. Очень несчастной. И она знала: такой несчастной она останется навсегда. Улыбка?.. Нет, за всю оставшуюся жизнь она больше ни разу не улыбнется. И самым лучшим, что ей оставалось в этой жизни… Да, самым лучшим будет уйти в монастырь.

Марион горячо поддержала идею подруги. Она так же, как и Эвелина, не находила себе места от горя — с того дня, как Вилли Швайн рассказал им о гибели Бартоломеуса: о том, как перед самым намечавшимся счастливым венчанием тот спустился в лабораторию; о том, как внезапно нагрянул граф Шлавино; о том, как Бартоломеуса бросили в карцер и на следующий день должны были казнить, а Вилли, не выдержав, бежал из замка.