Танго ненависти
Шрифт:
И тогда он сдавался, оставлял поле битвы (перед этим выдав несколько невообразимых скачков). Ему позволяли скакать, ставить паруса и убирать их, двигаться в ветре собственного урагана. Он затыкал дыры в сердце пучками нежности, вырванными то там, то здесь. Наконец он понял, что циклон, свалившийся на его голову, — бесконечен. В самый жаркий поддень он страдал от холода. В холод он потел. Совершенно потерянный, он двигался днем как сомнамбула. Что говорить о ночах! Я был там! Я это видел!
— Ну-у, а ты видел, как он опрокинулся в дивный сон любви?
— Ты хочешь сказать, что он вновь встал прямо на твердой земле женщины?
— Называй это как хочешь! Все, что я знаю, — однажды утром Биг-Бен его сердца прозвонил часами нежности…
— Я этого не знал! Как это произошло?
— Да
— Да что ты говоришь!
— Да, именно так и было, и он летал, о-о-оп, быстрее, чем воздушный змей на берегу моря.
— Ты хочешь сказать, что с другой он стал голубем! И это он, который задыхался, когда она поворачивалась к нему спиной!
— Когда рыба задыхается, она всегда ищет море…
— Хватит болтать. Расскажи мне об этом!
— Да вообще-то нечего рассказывать. Однажды он собрал чемодан со своим добром и перенес свое тело в гнездо из света.
— Но ведь все, о чем он мечтал, — чтобы Она стала его гнездом из света.
— Она любила его слишком плотоядно, чтобы стать для него кем-либо. Она пожирала его, не подозревая, что одновременно пожирает и себя.
— Это как?
— Потому что в самой глубине души она никогда не верила в антильских мужчин. Возможно, у нее были слишком возвышенные представления о любви, чтобы сложить их с хитростью побежденного, с притворством господствующего, со слабостью вора, дерзнувшего любить.
— Ой-ой-ой! Как ты здорово рассказываешь! Но скажи мне, рассказчик, ведь она тоже познала поражение.
— Это так, но она об этом еще не знает… Ты понимаешь, как бы далеко она ни заглядывала в свои воспоминания, она видит лишь насилие хозяев, покорную низость рабов, иллюзию любви у детей рабства. Она видит несчастных женщин, разрывающихся между желанием любить и навязчивой идеей предлагать себя любому. И все это создает из нее один лишь страх. Один необъятный страх быть одураченной. Эпический ужас! Всем правит этот страх, он превращает их союз в петушиные бои (потому что, несмотря на женский пол, она выросла боевым петухом!). Она не желает проигрывать. Она не задумывается «почему». Все, что она знает, — один из них должен умереть, но она не хочет быть побежденной. И тогда война становится столь жестокой, столь искренней и столь обыденной, что Ника забывает: вначале была любовь.
— Разве она одна такая?
— Они все такие в самой глубине своего сердца. Всегда настороже. Всегда готовые к атаке. Вперед-вперед. Каждый раз, когда они раздвигают свои ляжки, ты можешь заметить шипы, выросшие из их страха.
— Но с чем связан этот страх?
— Это страх выносить совершенно одной новую жизнь в своем животе. Страх идти в одиночестве во мраке жизни. Страх обнаружить в своем мужчине хозяина и раба, ведь они всегда ищут только свободных и сильных мужчин.
— Но ведь они родились на Антильских островах, они прожили всю их историю, ведь они сами несут в себе хозяев и рабов…
— И именно в этом заключается их драма. Они даже не прожили историю. Они всегда оставались где-то рядом с жизнью, а жизнь не ищет ни хозяев, ни рабов. Жизнь ищет свое наполнение, свое расширение, свое развитие. Воды рек вливаются в море, и море пьет с лика небес…
— Ты заговариваешься!
— Нет, я не заговариваюсь. Я всего лишь рассказчик, ткущий полотно лжи, чтобы сшить наряд правды. Я собираю плоды правды вперемешку с плодами лжи. Я столб дыма, который несет воды без сосуда… Но из-за всех твоих вопросов я потерял нить повествования.
— Я должен лишь расставить акценты. Когда теряют нить повествования, это значит, что оно взлетело слишком высоко.
— Крик! Крак! Tim-tim? [22] Что это такое? Сухое дерево!
7
Да, он запутался в сетях любви, ведь, как утверждает пословица: «Сколь веревочка ни вейся…»! Это было так же естественно, как дерево, приносящее плоды в свой черед.
Он заметил ее, возвращаясь с работы — молодую женщину с сияющими глазами. Она вся лучилась солнечным
светом. Ее кожа была с оттенком корицы, ее гладкие волосы, как у всех индейцев-метисов, отливали золотом, ее корсаж украшали языки пламени. Стройная, с потрясающе длинными ногами, она посмотрела на него невозмутимым взглядом, от которого он вспыхнул. Они не произнесли ни одного слова. Лишь столкновение взглядов, стоп-кадр. Возможно, они всю жизнь ждали друг друга, но не знали об этом. Возможно, они всю жизнь шли вслепую, ожидая лишь этого взгляда, который возвратил зрение им обоим. Возможно, они просто искали один и тот же живительный источник. Кто знает? Одно известно точно — после этого взгляда они родились заново и стали неразлучны. Он ждал ее невдалеке от дома, чтобы проводить на службу (к счастью, они работали в одном городе!), и всю долгую дорогу они заполняли машину раскатами разноцветного смеха. Она радовалась всему. Он шутил по любому поводу. Лишь бы увидеть необыкновенную улыбку этой солнечной женщины. Он импровизировал, пародировал известных людей, рассказывал забавные истории, каламбурил. На все это она отзывалась с легким юмором, который наполнял его душу восторгом. О, эти приступы утренней радости!22
Загадка (креол.). (На Антильских островах, когда сказочник рассказывает сказку, он вначале, чтобы привлечь внимание публики, загадывает коротенькую загадку.)
Отныне он жил исключительно ради совместных полуденных трапез. Выбор ресторана превращался в священнодействие. Эти встречи были настоящим ритуалом, позволявшим им ощутить себя частичкой мироздания. Слова плавились, как сладкий фруктовый шербет. Они порхали, украшенные изысканной вышивкой улыбок. Разговор ткал меж ними тонкие невидимые паруса, которые наполнялись свежим ветром их желания. Но после обеда они возвращались на грешную землю и быстро расходились в разные стороны, как двое незнакомых людей. Она была замужем, и ему пришлось овладеть тонкостями дипломатии, хитростями секретного агента, смелостью канатоходца, шагающего над пропастью.
Иногда они предпочитали ресторану свежий воздух. Вершину холма, откуда можно было обозревать обе части Большого Острова. Их души высвобождались, вплетались в шумную песнь зелени, ласкали соседние острова, которые возвышались, как груди, в этой безбрежной синеве, сливающейся с горизонтом. Лишь тишина сопровождала их в этом беззаботном путешествии к истокам самих себя, и они обменивались неловкими жестами, которыми управлял детский страх разрушить великую прелесть момента.
Иногда они устраивали пикник внутри старого форта, толстые стены и мрачные темницы которого хранили память иных веков, тех далеких времен, когда чернокожие рабы носили тяжелые кандалы. Усевшись на траву, они выслеживали призраков истории и грезили о Дельгре [23] , чьи подвиги прославляли школьные учебники. А может ли быть, спрашивала она далеким голосом, что дети мулатки Солитюд, подруги Дельгре, живут до сих пор? Они вновь проживали все таившиеся в их памяти эпохи, когда рабы мечтали о независимости острова.
23
Дельгре Луи — борец за свободу Мартиники и Гваделупы, сражавшийся против англичан.
Досужие кумушки злонамеренно распускали грязные языки за их спинами. Сплетничали о том, как любовники обделывали свои распутные делишки или как вспахивали землю своими голыми задницами. Ничего подобного! Они довольствовались тем, что строили из слов замки, которые рассыпались под волнами тишины.
Для кого-то счастье любить зарождало циклоны, пробуждало вулканы и сотрясало землю. Для них оно стало всего лишь легкой рябью на воде, которой коснулся шаловливой рукой летний бриз. Блаженное состояние, робкая улыбка, поддерживаемая, как последняя нота серенады, которая не хочет умирать, хотя мелодия уже отзвучала. Она лишь склонила голову, когда на нее обрушилось его слишком торжественное предложение. И он понял, что сейчас их жизни прорвутся через все препятствия, через страшный двойной развод.