Танго ненависти
Шрифт:
Выйдя из суда, мы разошлись каждый в свою сторону. Уже на улице, сама не знаю почему, в тот момент, когда он открывал дверцу автомобиля, я, хохоча, послала ему воздушный поцелуй. Он изумленно поднял брови.
А несколько месяцев спустя суд отказал Абелю в разводе и обязал выплачивать мне постоянный пансион, равный половине его заработка. Итак, я поразила первую мишень. Мой большой Белый мужчина, не участвовавший в этой борьбе, восхищался моим искусством стратега, моим великолепным боковым ударом!
«Обеспечь себе расходы, — твердила мне адвокат. — Обеспечь расходы, так ты поднимешь свою долю доходов». Сказано — сделано. И я купила роскошную квартиру в Париже. Господь велик!
10
Мари-Солей и Абель недоверчиво разглядывали документ. Суд не дал разрешения на развод. Ника торжествовала. После всех бедствий, что они пережили, это было несправедливо! Просто невероятно! Абель чувствовал себя солдатом, у которого закончились боеприпасы. Доказательства, боже мой, доказательства! Где они возьмут эти чертовы доказательства? Они накупили целую батарею книг, посвященных разводу и внебрачным связям. Они листали их судорожно, из последних сил ища выход из положения, как обессиленный караван верблюдов ищет в пустыне спасительный оазис. Они расценивали развод как следствие обоюдных ошибок и не ожидали столь резкого отказа, окрылившего Нику. И ко всему прочему они
Когда Абель увидел маленький домик, который Мари-Солей подыскала для них в квартале для бедных, он заявил, что никогда, никогда-никогда, не будет жить в этой дыре для крыс и крабов. Мари-Солей не резко, но твердо дала ему понять, что отныне он должен научиться существовать на те мизерные средства, которыми они располагают. Абель долго смотрел на любимую и видел за этой неземной красотой, что околдовала его, небывалую твердость, которой бы позавидовала любая скала. Он видел капитана корабля, решившего довести судно до берега, невзирая на непогоду, шторм и сюрпризы капризного океана. Он видел Христофора Колумба, уверенного в том, что он отыщет землю обетованную. Он видел Моисея, пересекающего пустыню. Он видел непотопляемую женщину. Он видел верблюда с тысячью горбами. Он смотрел долго. Затем разразился хохотом: он разом изменил направление, чтобы выиграть эту битву, длящуюся дни и ночи. Он наконец-то понял, в чем заключалась главная ошибка всей его жизни. Он всегда оценивал лишь внешний вид женщины. Округлость ягодиц, остроту грудей, колыхание бедер, сладость губ, необъятное море рук и бархатную нежность сокровенной ложбинки. Все это не имело ничего общего с тысячами невидимых миров, которые Мари-Солей скрывала в себе. И все эти миры, такие же реальные, как планеты, блуждающие в различных солнечных системах, подвергались яростным атакам беспощадных ветров, выдерживали экстремальный перепад температур, оборачивались шлейфом ядовитого газа, испещрялись бездонными пропастями, вздымались вулканическими наростами или дремали в постелях из галактической пыли. Он понял, что Эдем — это всего лишь жалкая выдумка мужчин, стремящихся убаюкать страх перед необходимостью покидать чрево матери. Он понял, что жизнь не дает права на повторения, на передышку, она не разрешает пользоваться ластиком, стирающим совершенные ошибки. Он понял, что рая не существует и что единственная возможная дорога в будущее открылась перед ним здесь и сейчас, благодаря мирам, которые Мари-Солей носила под покровами своей красоты и которые могла выпустить наружу, как фокусник выпускает голубей, взмахнув легким шелковым платком. Дитя единого взмаха ресниц, он наконец покинул детство, невинность, чтобы выйти на поле брани. Теперь он понял, в чем заключалась ошибка Ники (но это не была ее вина!). У нее не хватило сил родить его на свет, вытолкнуть в эти миры, в которых жизнь представляла собой не радостную прогулку, а долгое путешествие, преодоление препятствий, жестокую одиссею с циклопами, сиренами, медузами, лохмотьями. Он стал человеком. Мари-Солей родила его здесь, в этом крошечном домике в квартале для бедных, и он пока ощущал себя очень слабым, еле стоящим на лапках, но был счастлив предчувствием всех будущих преград, ведь они позволяли ему двигаться по твердой земле.
Он вспоминал свою мать, ее непоколебимую решимость противостоять всем искушениям, что встречаются на пути женщины. Подарить миру хрупкие жизни. Бороться против болезней. Терпеть тиранию мужа, стремящегося всегда и во всем быть хозяином. Воспитывать (совершенно одной) маленьких несмышленышей. Кормить семью. Организовывать отъезды в университеты далекой Франции. Посылать деньги. Поддерживать, поддерживать и еще раз поддерживать, без жалобы, без устали… Пережить развод… Суметь наладить одинокий быт. И она продолжает стоять, ма! Твердо стоять на ногах! Ей почти семьдесят восемь лет, а она управляет автомобилем, мчась то к одному, то к другому на помощь, успокаивая здесь, подбадривая там, поддерживая, советуя. Она твердо стоит на ногах, ма. Она остается на ногах не потому, что у нее за спиной кукольный домик, обитый ватой, а потому, что у нее есть долг, материнский долг. Долг, заставляющий ее смело двигаться навстречу всем ветрам, нести на плечах десять тысяч повседневных забот, не страшась невзгод. Ее энергии хватает на всех. Она никогда не оступается, ма! Она всегда рядом, и если ее рука дрогнет, то только потому, что она прячет все беды мира в сети своих нервов. И при этом такая спокойная, что многие уверены: она не знает ни горя, ни иных желаний и стремлений, кроме стремления умножиться в четыре, в пять раз, чтобы вложить все силы в своих детей. Она смеется, ма, смехом молоденькой женщины, увлеченной всевозможными обещаниями. И этот смех преодолевает любую пучину, заполненную тревогами, и зажигает свечи, чтобы прогнать страх. Она смеется, и мы забываем, что она разминировала поле, чтобы обезопасить нас от любого риска, любым способом, даже ценой собственной жизни.
Мари-Солей утверждает, что времена изменились и сегодня каждый имеет право жить собственной жизнью. Надо научиться отдавать, не принося себя в жертву… Она восхищается его мамой, Мари-Солей, но она знает, что ее битва — иная. Сейчас жизненно необходимо противостоять этой женщине-чуме. Организовать оборону, поставить в строй все подразделения, еще находящиеся в их распоряжении. Она чувствует в себе дух генерала Де Голля, мобилизующего силы сопротивления в Лондоне, Мари-Солей. Вы слушаете радио разводов, женщины говорят с женщинами! Интуиция подсказывает ей, что речь идет об окопной войне, в которой следует применять гранаты, газ, огнеметы, минометы. Она намерена здесь задержаться, Мари-Солей, и она строит войска в каре, чтобы в решающий момент перейти в наступление. Суд может решать все, что он пожелает, мы разобьем его решения! Но сначала следует собраться…
Мари-Солей полностью обновляет их каземат. Она разворачивает метры и метры ковровых дорожек. Она переоборудует кухню. Она обустраивает гнездышко-кабинет. И в конечном итоге они становятся обладателями настоящего уютного домика с решетчатыми ставнями, с оградой, воротами и ящиком для писем, на котором их имена светятся, как две звезды. Она проводит рукой, наделенной живительной силой, над подступами к дому, и вот уже заросли кротона, аламанды, креольских роз, лавровых кустарников и цветков райских птиц переливаются, как огни фейерверка. Конечно же, Абель тоже участвовал в создании всего этого великолепия. Они поливали, пололи, убирали, сажали под благожелательными взглядами соседей. Даже в самые тяжелые времена любовь источает аромат, и этот аромат струится в двери окружающих людей, оживляя память пожилых семейных пар. Все вокруг радуются их присутствию, ведь все знают, что они отвергнутые, изгнанные. С этого момента их битва становится общей. Любить — этого еще не достаточно! Надо защищать свою любовь! Суд может говорить…
Ника в очередной раз пытается запугать. Она медленно
ездит туда и обратно по улице, гордо восседая за рулем своего роскошного джипа, заставляя мотор рычать угрозами. Ее берут на себя соседи. Они называют ее «дрянью». Они заверяют, что, если бы ее мясо не было с душком, она бы не потеряла мужа. Они дают понять, что Мари-Солей дитя этого квартала и, если Ника посмеет еще раз вернуться, чтобы облить помоями округу, она увидит, с кем ей придется иметь дело! Они складывают пальцы, призывая к линчеванию… Ника капитулирует, пытаясь сохранить высокомерный вид, и исчезает. Но при этом она поручает каким-то непримиримым борцам из ее лагеря присматривать за птичками в клетке и распускать сплетни.Чтобы обойти выставленную охрану, она отправляет детей провести несколько уик-эндов с отцом. Они ей все докладывают, и после каждого отчета она всплескивает руками, восклицая: «Жмоты! Жмоты! Сукины дети!». В своем более чем скромном доме Абель и Мари-Солей могут предложить детям лишь один матрас на двоих. О, скандал! Ника внушает дочери и сыну, что этой самозванке мало того, что она украла у них отца, теперь она хочет унизить бедняжек. У меня дома вы никогда не спите на земле, как последние бродяги! Совершенно безобидная сцена: Абель моет машину. Посмотрите, до какого состояния опустился ваш отец! Этот поэт! Аристократ! А что вы ели, кто приходил в гости, какое лицо было у Абеля, как вы проводили время? Вполне понятно, что дети, уставшие от допросов, отказываются приходить по выходным. Отец решился на мезальянс, вот пускай и сидит со своей шлюхой!
Отныне никто не переступает порога их дома. Они вместе выходят и вместе возвращаются — пара изгнанников, пара отверженных. Ника прицепила им желтую звезду на одежду, навесила колокольчик прокаженного, привязала ядро каторжника, о чем не преминула сообщить всем их старинным друзьям. Ни руки помощи, ни слова поддержки, ни капельки сочувствия.
Однажды Абель должен был лететь на частном самолете в деловую командировку вместе со своим начальником и еще несколькими коллегами. В аэропорту его провожала Мари-Солей. Он был крайне удивлен, услышав от одной из самых близких своих приятельниц: «Не целуй меня. У меня грипп!» Чуть позже на все вопросы, касающиеся времени отправления, он получил расплывчатые ответы: самолет запаздывает, поездку вообще могут отменить. Ожидающие были в дурном настроении, раздражительны, казалось, что все готовы обратиться в бегство. Обстановка накалялась с каждой секундой. Абель и Мари-Солей, не понимая, что происходит, пытались (безуспешно) завязать разговор. Полет откладывался, тишина становилась все более гнетущей. Внезапно Мари-Солей взглянула на часы и произнесла: «Я огорчена, но мне придется вас покинуть! Мне следует поторопиться, чтобы успеть на работу». Казалось, что лучик солнца прорезал грозовые облака. Стоило Мари-Солей уйти, как жизнь вернулась к ожидающим отлета, все принялись общаться с внезапно проснувшимся рвением. Все произошло так, как будто течение вернулось в свое русло, после аварии на плотине. Вскоре сообщили, что самолет готов и дамы-господа могут занять свои места… И тогда Абель понял, чем объяснялись все эти отсрочки, эта неловкость, эта нежданная поломка. Жена начальника, как и другие спутницы некоторых коллег, решили, что Мари-Солей собирается лететь вместе со всеми. Они даже хотели отменить полет, лишь бы не оказаться на одном борту с этой женщиной. Обескураженный начальник колебался (ведь все-таки речь шла не о развлекательной воздушной прогулке), а оскорбленные жены, выказывая всяческую солидарность законной супруге, тихо злились. Грипп стал всего лишь удобным предлогом, чтобы не целоваться с Мари-Солей! Вот мерзавцы! Абель поднимался на борт с яростью в сердце. Его унизили, оскорбили, не сказав ни слова…
Дни рождения, свадьбы, крестины, новоселья — все проходило мимо, и только Ника всегда значилась в списке приглашенных. Знакомые не разговаривали с ними или выплескивали на них грязь, состряпанную Никой. Одиночество и оковы! Оковы и одиночество! Салат из одиночества! Они замкнулись друг на друге, укрылись друг за другом, у них не осталось больше жизненного пространства, лишь то, в котором следовало отдавать долги, вести борьбу, отстаивать право на совместную жизнь.
С этого момента Абель начал меняться. Он, раньше возглавлявший список прожигателей жизни, ночных мотыльков, любителей острых ощущений, замкнулся в своей раковине и исчез из города. Затворившись в страницы любимых книг, он открывался лишь для музыки, паря между нотами джаза, фольклорных напевов родного края и классических произведений. Он открыл для себя удовольствие прогуливаться по лесу вместе с Мари-Солей и собирать невиданные дикие растения. В его душе поселился мир, и все его существование отныне превратилось в долгую медитацию, эйфорию от покоя повседневности, от поэзии обыденного, от гармонии обретенного. Мелкие события превращались в церемониалы, верховной жрицей которых, конечно же, оставалась Мари-Солей. Они шли по дороге времени, как сиамские близнецы, в поисках крошечных веточек, необходимых для строительства их гнезда. Они выстраивали и самих себя, они строили супружескую чету, способную превратить грубую реальность в шкатулку маленьких радостей. На работе заметили, что Абель перестал опаздывать, что стал вкладывать душу в любые начинания с серьезностью созидателя. Ему нужны были результаты. Он работал без отдыха… Его речь освободилась от былой фривольности. Он стал походить на диаграмму, для которой не существует ничего, кроме стремления несмотря ни на что двигаться вверх. Он стал человеком, готовым достойно и стойко встретить любые трудности. Изменилась даже его внешность. Волосы всегда безукоризненно причесаны, костюмы вычищены и наглажены, ногти ухоженны, ботинки начищены. Весь его облик выдавал мужчину, заботу о котором взяла на себя сама добродетель. Его новое поведение со временем принесло ему молчаливое уважение, которое обычно проявляют к выдающимся личностям. Он все чаще и чаще стал слышать обращение «господин Абель» или «господин директор», против которого по-прежнему протестовал. Наиболее наблюдательные догадались, что все эти внешние перемены неразрывно связаны с глубинными переменами его личности. В нем просыпалась невероятная, доселе дремлющая, сила.
Абель достаточно поздно открыл для себя систему зубчатых передач общества и осознал, как вертятся шестеренки мироздания. Удачливый, легкомысленный, он мчался по дороге жизни, не подозревая о бездонных ловушках и встречных ветрах. Его величество Случай всегда спешил ему на выручку. Ангел-хранитель, добрая фея-крестная совместными усилиями оберегали его, порой без его ведома. И вдруг, внезапно, перед глазами распростерлось поле битвы. Декорации остались прежними, все те же исполнители, все те же актеры, изменились только их роли. В проектор вставили новую пленку, и в этом фильме, где появилась Мари-Солей, они превратились в загнанную дичь, окруженную множеством охотников с ружьями, некоторые из которых оставались пока в засаде. За один миг он повзрослел, возмужал, как моряк, переживший кораблекрушение. Он понял, что всегда был одинок в этом мире, несмотря на всю окружавшую его суету. Его единственный спасательный круг носит имя Мари-Солей, потому что она верит в него и любит его. Он стал «читать» лица, как карты Генерального штаба, рассматривать ситуации, как загадки, требующие решения, а события — как метеорологический прогноз. И, наконец, он осознал, что весь мир украдкой, как взломщик, проник в иную эпоху: в эпоху приговоренных мужей! В эру перепуганных мужчин, отныне безоружных в войне с женщиной. Жуткие истории всплыли в его памяти.