Чтение онлайн

Его ответный рев был полон страха и ярости, полон боли. Он взмахнул крыльями раз, второй…

… и сложил их. Дракон зашипел в последний раз и вытянулся на животе. Черная кровь текла из раны, нанесенной копьем, и дымилась, капая на выжженный песок. Он огонь во плоти, подумала она, как и я сама.

Дейенерис Таргариен запрыгнула дракону на спину, схватила и выдернула копье. Наконечник наполовину расплавился, а раскаленное докрасна железо пылало. Она отбросила его в сторону. Дрогон под ней изогнулся, собираясь с силами, по мускулам пробежала дрожь. Воздух был полон песка. Дени не могла видеть, не могла дышать, не могла думать. Громоподобный звук черных крыльев — и алый песок внезапно начал удаляться

от нее.

Чувствуя головокружение, Дени закрыла глаза. Открыв их вновь, сквозь пелену слез и пыли она мельком заметила внизу толпы миэринцев, бегущих вверх по лестницам на улицы города.

В руке у нее все еще был зажат кнут. Она ударила им Дрогона по шее и прокричала:

— Выше! — Другой рукой она хваталась за чешую, ища пальцами, за что бы уцепиться. Дрогон взмахивал своими широкими черными крыльями. Дени чувствовала между бедрами жар его тела. Ее сердце, казалось, готово было разорваться.

Да, думала она, да, скорей, скорей, давай, давай, поднимай меня, поднимай меня, ЛЕТИ!

Тормунд Великанья Смерть был невысок, но получил от богов широкую грудь и внушительное брюхо. За мощные легкие Манс Налетчик называл его Тормундом Трубящим в Рог и говаривал, что таким хохотом можно снег согнать с гор. Когда он злился, то своим ревом напоминал Джону мамонта.

В тот день Тормунд ревел часто и громко. Он рычал, он орал, он так лупил кулаком по столу, что кувшин с водой перевернулся и расплескался. Он не расставался с рогом медовухи, и, выкрикивая угрозы, брызгал на Джона сладкой слюной. Он называл Джона Сноу трусом, лжецом и перевертышем; поносил вором, злобным ублюдком-поклонщиком и вороной-падальщицей; обвинял в желании оттрахать в зад весь вольный народ. Он дважды кидал в голову Джону свой питьевой рог, не забывая перед этим его опорожнить. Тормунд был не из тех, кто льет хорошую медовуху понапрасну. Джон терпеливо сносил этот поток грязи. Он ни разу не повысил голос и не ответил угрозой на угрозу. Но уступил ровно столько, сколько решил заранее.

Наконец, когда за стенами шатра легли длинные вечерние тени, Тормунд Великанья Смерть — Краснобай, Трубящий в Рог, Ледолом, Тормунд Громовой Кулак, Медвежий Муж, Медовый Король Красных Палат, Говорящий с Богами и Отец Тысяч — подал Джону руку.

— Ну, решено, и да простят меня боги. Знаю ведь — сто матерей ни за что не простят.

Джон пожал протянутую руку. В голове звучали слова клятвы. Я — меч во тьме; я — Дозорный на Стене; я — огонь, который разгоняет холод; я — свет, который приносит рассвет; Я — рог, который будит спящих; я — щит, который охраняет царство людей. И вот его новая строчка: Я — страж, который открыл ворота и впустил врага. Он бы многое отдал, лишь бы знать, что поступил правильно. Но Джон зашел уже слишком далеко, чтобы поворачивать назад.

— Решено так решено, — ответил он.

У Тормунда была хватка костолома. В этом он совсем не изменился. И борода та же, но под зарослями белоснежных волос проступало исхудавшее лицо, а на румяных щеках пролегли глубокие морщины.

— Зря Манс тебя не убил, когда была возможность, — сказал он, стараясь перемолоть руку Джона в месиво из мяса и костей. — Золото за кашу, и еще мальчишки… Жестокая цена. Что сталось с тем славным пареньком, которого я знал когда-то?

Его сделали лордом-командующим.

— Говорят, при честной сделке недовольны обе стороны. Через три дня?

— Если доживу. Некоторые из моих меня заплюют, когда услышат такие условия, — Тормунд выпустил руку Джона. — Твои вороны тоже разворчатся, насколько я их знаю. А уж я-то должен знать. Сколько я вас, черных ублюдков, поубивал — не сосчитать.

— Будет лучше, если ты не станешь так громко упоминать об этом к югу от Стены.

— Хар-р! — осклабился Тормунд. В этом он тоже не изменился: смеялся легко и часто, как раньше. — Мудрые слова. Не хотел бы я, чтобы вы,

вороны, заклевали меня до смерти, — он хлопнул Джона по спине. — Когда весь мой народ окажется в безопасности у тебя за Стеной, мы еще разделим мясо и мед. А пока… — одичалый сорвал с левой руки браслет и швырнул Джону, следом полетел такой же браслет с правой. — Вот тебе первый платеж. Я получил их от отца, а он — от своего. Теперь они твои, загребущий черный ублюдок.

Браслеты были из чистого золота, старые и тяжелые, исписанные древними рунами Первых Людей. Тормунд Великанья Смерть носил их, сколько Джон его знал; они казались такой же его частью, как борода.

— Браавосцы переплавят их в слитки. Жаль. Может, все-таки оставишь себе?

— Нет. Не хочу разговоров, что Тормунд Громовой Кулак заставил вольный народ отдать сокровища, а свои оставил при себе, — он ухмыльнулся. — Но я оставлю кольцо, которое ношу на члене. Намного больше этих малюток. Тебе оно как ожерелье.

Джон не выдержал и засмеялся:

— Ты совсем не меняешься.

— Ох, меняюсь, — ухмылка растаяла, как снег летом. — Я уже не тот, что был в Красных Палатах. Много смертей повидал и кое-что похуже. Мои сыновья… — лицо Тормунда искривилось от горя. — Дормунда зарубили в битве у Стены, а он ведь был почти еще мальчиком. Один из рыцарей твоего короля, какой-то ублюдок в серой броне, с мошками на щите. Я видел удар, но когда добрался до моего мальчика, он уже помер. А Торвинд… его забрал холод. Все время болел, а как-то ночью взял и умер. И ведь что хуже всего: мы еще даже не поняли, что он умер, а он встал, белый и с такими синими глазами. Пришлось самому о нем позаботиться. Тяжело это, Джон, — в его глазах заблестели слезы. — По правде сказать, мало в нем было от мужчины, но он был моим мальчонкой, и я любил его.

Джон положил руку ему на плечо:

— Мне очень жаль.

— Почему? Это же не ты сделал. Да, на твоих руках кровь, как и на моих. Но ведь не его кровь, — Тормунд покачал головой. — У меня есть еще два сильных сына.

— А твоя дочь..?

— Мунда, — к Тормунду вернулась улыбка. — Представь себе, взяла в мужья этого Рика Длинное Копье. По мне, у парнишки член весит больше мозгов, но обращается он с ней хорошо. Я ему сказал: если обидишь ее, оторву тебе хер и забью им насмерть, — он еще раз хлопнул Джона по спине. — Пора тебе возвращаться. А то еще подумают, что мы тебя тут съели.

— Значит, на рассвете. Ровно через три дня. Сначала мальчики.

— Ты уже десять раз повторил, ворона. Можно подумать, мы не доверяем друг другу, — он сплюнул. — Сначала мальчики, да. Мамонты идут в обход, длинным путем. Позаботься, чтобы их ждали в Восточном Дозоре. А я позабочусь, чтобы не было драки и давки в твоих проклятых воротах. Мы будем милыми и послушными, как утята в выводке. А я мама-утка. Хар-р! — Джон вышел из шатра вслед за Тормундом.

Снаружи стоял яркий, безоблачный день. После двухнедельного отсутствия на небо вернулось солнце, и к югу от них высилась сверкающая бело-голубая Стена. Джон вспомнил, как старики в Черном Замке говорили: «У Стены настроение меняется чаще, чем у Безумного Короля Эйериса», а иногда: «Чаще, чем у женщины». В пасмурные дни она походила на белую скалу. В безлунные ночи была черна, как уголь. В метель казалась высеченной из снега. Но в такие дни, как сегодня, ни за что не ошибешься: это именно лед. В такие дни она сияла, как кристалл септона; все выбоины и трещины преображались в солнечном свете, а морозные радуги вспыхивали и умирали на ее полупрозрачных гранях. В такие дни Стена была прекрасна.

Старший сын Тормунда стоял возле лошадей и разговаривал с Кожаным. Торегг Высокий — так называл его вольный народ. Он был чуть выше Кожаного, но отца перерос на фут. Повернувшись к ним спиной, жался у костра Гарет по прозвищу Конь — рослый парнишка из Кротового городка. Джон взял на переговоры только его да Кожаного — иначе одичалые могли бы подумать, что он боится. И от двадцати бойцов толку не больше, чем от двух, если бы Тормунд захотел крови. Призрак — вот самый нужный защитник: лютоволк мог чуять врагов, даже тех, кто скрывал свою враждебность за улыбками.