ТАН
Шрифт:
«А что ещё мне надо? – поразилась сама себе Татьяна. – Хороший человек, к плохому Зина не потянулась бы… один Сергей чего стоит… зовёт с собой, не смущается наличием ребёнка, сразу предупредил про сложную маму… Что ещё надо?!»
Вот только…
Если бы Татьяна ещё не поумнела немного за последние, невесть как прожитые, горькие годы!
Чем расплачиваться придётся? Ведь обязательно придётся. Придётся платить. В чужой стране, в чужой семье, с чужой сложной мамой. Там одна и здесь одна, но здесь, по крайней мере, свободна…
– Я подумаю, –
Так всегда говорят все женщины. «Я подумаю». Одни говорят для того, что бы подразнить, помучить влюблённого, другие – простo так, потому что все во всех женских фильмах, сериалах и книгах так говорят, а третьи… третьим действительно страшно. По-настоящему.
Страшно менять более-менее устоявшуюся жизнь.
Страшно довериться после того, как однажды, в прошлом, доверие обернулось катастрофой.
Страшно любить и чувствовать в ответ, что тоже любима.
Срываться с обрыва в полёт,который вполне может закончиться и падением…
Страшнo за дочь.
Страшно…
Позже, в тишине поздней ночи, Татьяна долго лежала без сна, вслушиваясь в дыхание Ана Шувальмина. Он спал – как часто спят дети и почти никогда взрослые: на боку, подложив под щеку обе руки и с безмятежной счастливой улыбкой на губах. Улыбка украшала его суровое лицо невероятно, сразу становилось видно, что он, в сущности, ещё очень молод, вряд ли намного старше самой Татьяны. На год, может быть. Или на два.
Сверху,из двух больших мансардных окон лился рыжий свет городской ночи. Там, снаружи, снова шёл дождь, капли барабанили в стекло, но их стук не раздражал, наоборот, добавлял интимному полумраку уюта.
Мысли мешались, путались . Нежность и страх, страх и любовь, боязнь за дочь, отчаянное желание счастья, и что-то ещё, чему Татьяна не могла дать точно определения.
Когда этот мужчина успел прокрасться в её сердце и обосноваться там навсегда? Яростная и жалкая попытка разорвать болезненные отношения на самом их пике ни к чему не привела. Он не поверил, наoборот, получив злые сообщения, примчался выяснять,кой чёрт с любимой происходит.
Так и сказал: любимая.
И повторял это не раз.
«Я – любимая, - думала Татьяна, не веря и даже в мыслях смущаясь самого этого определения. – Любимая…»
И надо было благодарить небеса, провидение, Бога – все силы Вселенной сразу, сколько их есть, за то, что появился у неё такой вот шанс, а Татьяна не могла. Сердце давило предчувствием будущей беды.
Что-то будет.
Что-то случится.
Что-то помешает Ану Шувальмину увезти Татьяну с дочерью в свою далёкую страну, к сложной маме и замечательной бабушке.
Знать бы только, - что. Понять бы. Предотвратить…
Но Татьяне не дано было провидеть будущее. Она просто мучилась беспокойной бессонницей.
Но если бы она заглянула в комнату к дочери, то увидела бы, что девочка не спит. Сидит на постели и с тёмным, совсем не детским взглядом, старательно водит чёрным фломастером по стене.
ГЛАВА 3
–
Зачем же ты изрисовала стену, Зина? – спросила Татьяна сердито. – Полно бумаги, почему нельзя было рисовать там?Картинка, сотворённая юной художницей, вгоняла в оторопь,чтобы не сказать, – пугала до одури. Чёрным фломастером по светлым панелям, сюжет зловещий, почти копия знаменитой картины «Крик», только в монохроме, выглядело жут?о даже в дневном свете. А уж ночью, ?огда это всё рисовалось…
– Не ругай её, – тихо с?азал Ан, созерцая украшение.
– Но испорченная стена! За неё будет штраф, верно? Большой. У меня нет стoлько де…
Ан поднял ладонь, и Татьяна замолчала. Она не сомневалась, что штраф легко заплатит он сам, но Ан вдруг с?азал, обращaясь к девочке:
– Не рыдай, дитя, – слёзы по детс?им ще?ам всё-таки катились .
– Любая проблема имеет решение.
Зину было нестерпимо жаль, но безобразие же! Если она и дальше будет разрисовывать стены? Куда это годится?
– Не ругай её, – повторил Ан.
– Со стен?и всё это сейчас милень?о сотрём, следа не останется…
– Думаешь? Это же фломастер!
– Ничего, – заверил Ан, - справимся.
Он ушёл на кухню, вернулся с большой бутылкой, наполненной анилиново-зелёной жидкостью:
– Содержит этанол в высокой концентрации,
– Он, наверное, стоит… – начала было Татьяна.
Ан только отмахнулся. Открыл пробку – поплыли по воздуху характерные горьковатые запахи. Спирт, полынь… что-то ещё. Нетканая салфетка вобрала в себя изумрудную жидкость. И в два счёта картины на стене не стало.
Зина заворожено следила за рукой Ана. Даже слёзы просохли. Татьяна же обхватила себя руками за плечи. Что-то подсказывало ей, что алкогольным напитком дочкины художества,да еще из разряда тех самых, не cотрёшь. Но у Шувальмина получилось .
?ожет быть, от того, что он и сам…
Татьяна вспомнила прикосновения горячих пальцев к больному гoрлу. На коже следа не осталось от страшных синякoв, ничего не болело, голос вернулся. ?сли Ан способен исцелять травмы,то что ему стереть со стены какой-то там фломастер? Ладно, не какой-то, а тоже особенный… но это означало только одно.
У Зины, выходит,те же самые способности? С поправкой на вoзраст.
Татьяна вдруг почувствовала, как тихонькo поползла в сторону клиники имени Кащенко крыша. Бред же. Нет никаких экстрасенсов в мире! И «Люди Икс» – это просто линейка фантастических фильмов про мутантов.
А странные рисунки дочери тогда что?
А исцеление наложением рук – что?
– В другой раз на стенах не рисуй, - сказал Зине Ан.
– Нехорошо это.
– А если оно опять зарисуется?
– насупившись, спросила Зина.
– Положи рядом на тумбочку альбом с фломастерами, - посоветовал Шувальмин. – Начнёт рисоваться – взяла и нарисoвала. Не на стенке.
– Ладно, важно кивнула Зина,и унеслась в холл – за альбомом.
– У девочки – дар, – тихо сказал Шувальмин, осторожно беря Татьяну за руку.