Там гораздо лучше
Шрифт:
но все продолжается. Они рукоплещут тебе, выкрикивают твое имя, ты потерял счет времени: то ли оно замедлилось, то ли ускорилось, и ты бы хотел, чтобы тебе дали несколько минут подумать, попытаться восстановить логику; мысли роятся в голове: ты считаешь дни, стоя на этой сцене рядом с женой; если тебя так приветствуют, а до этого были ангар, скотовоз, изнурительная ходьба, то, наверное, что-то невероятное приключилось с твоей страной? И почему они по-прежнему ничего не объясняют, почему выпихнули тебя сюда, к микрофону перед ликующей публикой, вместе с супругой, понимающей не больше твоего, почему они ничего не говорят, почему никто не подойдет и не наклонится к твоему уху, чтобы прошептать пару фраз, кратко описать события, но нет, ни слова, только орущая и суетящаяся толпа, и ты уже подумываешь о той минуте, когда восторг утихнет, потому что когда-нибудь это настанет, тогда повиснет тишина, а у тебя больше не будет выбора. Ведь они ждут — это ты понял наверняка, — они жаждут, что ты к ним обратишься, произнесешь речь так, как ты умеешь, ты даже задумался, а не является ли красноречие твоим единственным качеством, отточенным долгими часами перед внимающими студентами, мечтающими об идеальном обществе, в каждую деталь которого ты терпеливо их посвящал. И теперь ты стоишь у микрофона перед этими людьми, но не можешь произнести ни слова, тебя захлестывает чувство одиночества, ты понимаешь всю парадоксальность ситуации: тебя восхваляют, даже супруга аплодирует, а ты, оказавшись лицом к лицу с этим буйным восторгом, охвачен растущим каждую секунду отчаянием, ты хотел бы сбежать, но не видишь выхода, ты окружен, мечтаешь спрятать голову в песок, которого здесь нет, и единственное решение — ты уже понял — это наконец заговорить.
ведь разве мыслимо, что едва ли год назад прошли выборы, президент переизбрался на
или же ты оказался в эпицентре сопротивления. И тут да, такое могло случиться, ты достаточно изучал конфликтные территории и периферию, чтобы понимать — это возможно, тогда становится ясно, почему вы столько дней пробирались тайком, наверное, тебя надо было вывезти, доставить инкогнито туда, где будет строиться твоя утопия, а значит, речь идет не о стране с населением в семьдесят миллионов человек, которые разом восстали, — нет, это ужасное преувеличение, скорее всего, имеется в виду некий анклав, где собралось несколько тысяч идеалистов, тогда сразу понятно, почему вы в глухой деревне, в горах, в этих краях практически беззакония, где скрылись самые отважные: получается, ты посреди крошечного государства неукротимых галлов. Конечно, ты устал, бредишь, тебя захлестнули эмоции, но ты уже представляешь себя на щите, возвышающимся над вооруженными жителями деревни, этакий Абраракурсикс, и ровно в этот момент, хотя ни на что не решался, ты приступаешь к ораторству. Ты обводишь публику взглядом, поднимаешь руки вверх, протягиваешь к толпе ладони, в эту секунду ты действительно вжился в роль доблестного галльского предводителя, снова возводишь руки к небесам, словно в благодарность к высшим силам, а люди, как в зеркале, повторяют движения за тобой: тысячи рук поднимаются одна за другой, раздаются крики, и перед лесом вытянутых ладоней, перед этой толпой, объединенной твоими идеями, у тебя голова пошла кругом, все завертелось под ногами, и ты забыл об Абраракурсиксе — ты снова стал собой, но кажется, люди поддались какому-то массовому гипнозу, они вопят, прыгают, тянутся к тебе, будто пытаясь поймать неизвестно что, может само солнце, и тебе кажется, что с тобой вот-вот случится сердечный приступ: ты пытаешься восстановить дыхание, привести в порядок мысли, сглотнуть, но сердце бьется в странном ритме — то, что ты видишь перед собой, просто невообразимо.
и ты спрашиваешь себя, как переступить пропасть, отделяющую работу профессора от равномерного быта этого племени, которое тебя идеализирует. Ведь правда, последние несколько недель все больше и больше молодых людей приходило на твои лекции, они не вмещались в амфитеатры, тебя даже вызвал ректор: он хотел поставить охрану на вход в аудиторию, чтобы проверять документы студентов, и ты помнишь, как поднял ректора на смех перед студентами за подобную идею — вот оно, лишнее доказательство твоих тезисов, что всякое общество, пребывающее в упадке, контролируется надзором и страхом. Ты знал, что особенно влиял на умы некоторых из них, но никогда и подумать не мог, что когда-нибудь лихорадка таких масштабов охватит мир, кроме того, ты же не единственный исследователь вопросов общества, и тем не менее вот он ты, на сцене, перед восторженной публикой, и они требуют именно тебя, а не кого-то из твоих коллег.
в общем, как в панике ты бросился бы в воду, даже не вспомнив, научился ли плавать, так и здесь ты решаешься. И сам не знаешь почему, вместо того чтобы излагать уже привычные тезисы, ты сначала рассказываешь об ангаре. Ты описываешь надзирателей, возвышающихся над тысячей человек на полу, неоновые лампы, бочку с водой и драку, как вдруг становится легче дышать; вещать на публику всегда было лучшим лекарством от твоих бед, поэтому ты рассказываешь про ангар, а также про скотовоз, ты даже упоминаешь девушку на балконе, и вот оно: ты в своей стихии, чувствуешь, как толпа увлекается, смеется, сочувствует; ты говоришь о нескольких днях ходьбы, о редких фразах, брошенных твоим спутником, ты делишься, насколько тебе все казалось абсурдным, и купаешься в своих речах, словно рыба в воде, ты продолжаешь, объясняешь, до какой степени все выглядело странно, и даже теперь ситуация немыслима: эта ликующая толпа, твоя жена, будто свалившаяся с неба, а ты стоишь весь в грязи, небритый, пока публика смеется, свистит и суетится, но знаешь, что овладел ими, повторяешь: конечно, ничего не понятно, но ты уверен, случилось нечто прекрасное и великое, тогда ты добавляешь, что действительно невероятно гордишься ими, и тут приходится остановиться, потому что речь утратила всякую логику, ты снова воздеваешь руки к небу, толпа закипает, затем немного успокаивается, и ты подчеркиваешь, что ничего из этого не предвидел, хотя, казалось бы, кто, если не ты, и признание в собственной наивности вызываету них неудержимый хохот, ты продолжаешь, говоришь, рассказываешь, они стараются не упустить ни слова, смеются, сочувствуют, кричат, и чем больше льется речей, тем сильнее ты ими опьянен, ты настолько сосредоточен на этом ощущении, что иногда очаровываешься самим собой, и наконец ты добираешься до главной темы — построение идеального общества, потому что именно этого они теперь ждут от тебя, и ты описываешь им свою теорию, иногда они оглушительно рукоплещут, в другие моменты выкрикивают комплименты, и по их реакции ты понемногу начинаешь понимать, чтб именно произошло, так как ты обладаешь редкой способностью в мгновение ока считывать эмоции аудитории, анализировать реакции на каждое произнесенное слово, чтобы тут же адаптировать речь, и там, на сцене, ты никогда еще не чувствовал себя настолько на своем месте, поскольку стало очевидно: ты рожден для этой роли, ты призван убеждать, внушать надежду, будить саму жизнь и энергию; перед тысячами послушных молодых людей, жадно пьющих твои речи, стоит теперь не какой-то галльский предводитель, а сам Учитель, способный указать верный путь к жизни в истинном единении, и в своей прошлой жизни ты бы все отдал, чтобы пережить подобный опыт.
ведь придется признаться себе раз и навсегда: то, что ты проживаешь, — правда. Вы с женой действительно спускаетесь со сцены под возгласы, вас действительно усадили на заднее сиденье машины, и именно этот автомобиль, как тебе кажется, появился ранее на перекрестке тропинки и дороги, а подумав «ранее», ты поразился, насколько далеки теперь то пространство и время, хотя прошло, наверное, всего два часа; твоя жена выбралась из машины, прошла вперед, а ты не нашел ничего лучше, кроме «не трогай меня», причем до сих пор сам не понял, насколько внезапно произнес эту фразу и почему было так важно, чтобы жена к тебе не прикасалась. Теперь же вы едете рядом на заднем сиденье этого автомобиля, который тебе видится чем-то вроде государевой кареты, ведь ты король, пусть здесь никто тебя так не назовет, но ты уже понял, что тебя возвели на пьедестал; конечно, король сбит столку, но все же король, такая же нелегитимная и могущественная кукла на веревочках; ведь короля не спрашивают, когда усаживают на трон, его мнением никто не интересуется, а тебя все-таки вытолкнули на эту сцену и короновали. Кроме того, если ты король, то твоя жена — королева, и именно поэтому она всюду следует за тобой, поскольку королей без королев не бывает, пусть на них и женятся чаще всего из политических соображений, а в вашем браке не было никакого расчета, разве что волосы той девушки, вся она целиком и волнение юноши тех дней. Получается, вас с королевой везут неизвестно куда в этой ржавой карете, и ты вынужден себе признаться: жаль, ни тебе белых лошадей, ни окон, обрамленных золотом, за стеклами которых едва виднеются ваши покачивающиеся ладони в знак приветствия столпившимся зевакам, вместо кареты — банальный автомобиль, а на улице что-то не видно фанатов, готовых броситься под колеса с аплодисментами. И вот ты уже злишься на себя, что позволил мыслям облачиться в подобную пошлость, пытаешься вернуться к реальности, к самой сути настоящего момента, так как, да, ты слышал о рекомендациях насчет электроэнергии и личного транспорта, знаешь, что исчезновение большинства машин это норма, ничего удивительного, ты же сам разрабатывал соцпрограмму, получается, этот работающий автомобиль нынче редкость, существующая исключительно для срочных доставок или экстренных ситуаций; тогда ты задаешься вопросом: к какой категории относишься ты — срочная доставка или экстренная ситуация?
вот ты сидишь рядом с женой на заднем сиденье машины, которая везет вас неизвестно куда, и до сих пор не способен обратить на супругу внимание. Все же это она, твоя жена, пусть
ты не нашел в ней ни следа от Марии Магдалины, но так нельзя себя вести после стольких дней разлуки, нельзя быть одновременно так близко и так далеко. Ты изо всех сил всматриваешься в пейзаж, словно вы просто отправились в путешествие, например в отпуск, взяли такси, и водитель везет вас на курорт, вдоль сельской местности и долин, вокруг невероятно зелено, горы вдалеке поражают своей красотой, на некоторых вершинах отчетливо видны зимние снежные шапки, а на первом плане стадо коров мирно пасется в тени деревьев. Но в действительности ты бы комментировал вслух, а твоя жена, в свою очередь, подмечала бы все, что наблюдает, вы бы делились друге другом впечатлениями, но только вот вы не в отпуске, и ты думаешь, что надо оторваться от пейзажа по ту сторону окон и наконец осмелиться взглянуть на нее. Тогда ты собираешь всю свою волю в кулак, поворачиваешь голову, едва ли не корчась от боли, но все равно не можешь посмотреть в ее сторону. Ты совсем не ожидал увидеть улыбку, причем не ту, несколько утомленную, отработанную за тридцать лет супружеской жизни, но настоящую улыбку молодой и застенчивой Марии Магдалины тех первых дней, и ты, словно утопающий, хватаешься за эту улыбку, как за спасательный круг, брошенный в волны, ты цепляешься за нее, впиваешься, не хочешь отпускать, и поскольку всматриваешься в нее с непривычной настойчивостью, твоя жена краснеет. Раньше она заливалась краской по любому поводу, достаточно было просто взглянуть на ее голые плечи, и ты обожал наблюдать, как с неконтролируемой скоростью кровь приливает к ее лицу. И вот оно вернулось, тебя переполняет любовь, потому что, несмотря на короткие волосы и прошедшие годы, ты в сию минуту совершил удивительный подвиг — заставил жену покраснеть от удовольствия. Конечно, всю свою карьеру ты пытался найти определение идеализму, но что ты теперь скажешь о любви кроме того, что она опустошила тебя в двадцать лет, мешала спать, выросла до чего-то жизненно необходимого, что позже ты предпочел искать в своих исследованиях. Сказочное чувство к девушке с длинными волосами угасло, и мозг сам избрал бросить то видение ради другого, котор как ты решил, гораздо важнее. И тем не менее если любовь возродилась благодаря образу с балкона, то только потому, что внутри тебя освободилось место. И выдуманная Мария Магдалина, черт которой ты практически не нашел в своей заново обретенной супруге, и страх, побудивший тебя на одну-единственную фразу, да и сама фраза — разве все это не доказывает лишний раз, что любовь — это вопрос убеждений? Вот теперь жена краснеет, заметив твой взгляд, ты польщен, и этого хватает, чтобы ты заново уверовал в вашу историю. Но любовь — предательница, она сбежит, ты знаешь, стоит только отвлечься. Потому что любовь — и в этом ты теперь уверен — любовь длится, пока мы убеждаем себя, что любим.4
в общем, через несколько километров вас высадили у большого дома. И едва вы вышли из машины, как со всех сторон высыпали люди, они бегут к вам, некоторые пожимают тебе руку, пока остальные лезут обниматься и целоваться, все торопятся представиться, но их так много, выкрики раздаются отовсюду, масса различных имен, которые ты, конечно, не можешь запомнить, твой мозг перегружен, кроме того, они все рвутся провести экскурсию: почему бы не начать с вашей комнаты, — окна в потолке напоминают тебе о скотовозе, помимо нескольких пустых книжных полок, всю спальню занимает кровать — и больше ничего, но тут вас тащат дальше: вот минималистичная ванная, там огромная кухня, а самое главное — общее помещение с огромным столом и умопомрачительным количеством стульев вокруг; тут ты спрашиваешь себя: вы действительно останетесь жить вместе со всеми этими людьми, — но не отпускаешь никаких комментариев, и вас ведут дальше показывать разные мастерские, и в ту минуту, когда ты подумал, что с осмотром покончено, вас снова куда-то ведут, вот сады, курятники, пруды, а у тебя уже голова кругом идет, и все, о чем ты мечтаешь, — остаться одному, отдышаться и отдохнуть. Хотя, нужно признать, весь этот уклад соотносится с твоими теориями о сосуществовании, но разве ты представляешь себе, как делить быт в четырех стенах среди стольких людей? Если бы та комнатушка предназначалась только тебе, но нет, похоже, у тебя здесь не будет и сантиметра личного пространства, хотя в твоем труде несколько абзацев было посвящено необходимости дать каждому минимум личного пространства, может, ты не настолько ясно выразился, стоило заострить эту проблему, конкретнее объяснить, что именно ты имел в виду, и только в эту минуту, впервые, ты осмеливаешься возразить. Ты говоришь: «Мне нужно побыть одному, куда мне отправиться?», тогда тебе показывают на несколько деревьев — там ты найдешь то, что ищешь.
конечно, стоило начать с хорошего душа и чистой одежды, потому что от тебя, наверное, разит за километр, но ты больше не мог, а когда наконец сумел сбежать от них, таких гостеприимных и воодушевленных, то увидел за деревьями что-то вроде юрты, и тебе полегчало, как только ты закрыл за собой дверь. Здесь темнее, чем ты думал, ни окошка, но ты теперь один, и так здорово остаться наедине с собой. На земле лежит ковер, ты можешь снять обувь — о, какое счастье избавиться от ботинок и лечь прямо на землю.
короче, вот ты здесь, о чем и помыслить не мог, хотя твердил студентам, что нужно осмелиться и дойти до этой грани. Вот ты здесь, в самом сердце революции, невероятно, что именно через тебя им передалась отвага. Поскольку, это правда, они обожали твои теории, но ты лишь скромный университетский сотрудник, а не светоч, преподающий в престижнейших заведениях, за которым журналисты бегают толпами. В полинялом костюме и с портфелем в руках, ты самым обыкновенным образом заходил в амфитеатр, сдержанный профессор, старающийся, чтобы тебя как можно меньше задерживали в коридорах после занятий, но, оказавшись на кафедре, ты преображался в великолепного оратора, и волшебство длилось ровно столько, сколько шел урок, а затем ты исчезал так же тихо, как и появлялся. И возможно ли, что ты, умудренный годами, сумел лучше всех понять молодежь? Ты ведь никогда не хотел стать отцом. Ты никогда не опасался за будущее собственных детей. Неужели именно поэтому ты доверился своей аудитории настолько, что пришел к убеждению: лишь они способны свергнуть политический строй, пересмотреть весь опыт и привести людей к новому обществу? Ведь твой труд ясно гласил: идеальный мир должен появиться и прорасти именно усилиями молодежи, а среди специалистов ты оказался единственным, кто твердо в это поверил, и, возможно, именно из-за твоей непоколебимости они залпом читали твои тексты. За последние недели они сотни тысяч раз делились отрывками из твоих тезисов в социальных сетях, а широкое болото, в котором увязла жизнь начала двадцатых годов, лишь подстегнуло их энтузиазм. Но ты лишь описал на бумаге более справедливый мир и откровенно полагал, что на этом твоя роль кончена, только вот теперь ты очутился в реальности, источником которой, конечно, являешься, но понятия о ней не имеешь, и в тебе нет и капли героизма, тебя втянули в какую-то авантюру, даже не спросив, желаешь ли ты тут оказаться. И кроме того, ты больше всего на свете боишься будущего, следующей страницы истории, ведь уже долгие годы размышляешь, как эта прекрасная утопия может зачахнуть в зародыше, как ее уничтожат, к каким ужасам это приведет, ты уже видишь штурмы силовиков, направленные против тех, кто оказался обычными мятежниками, ты представляешь себе правительственные чистки и последствия для масштабного общественного проекта. Ты предполагаешь, что сегодняшний веселый хаос вскоре может перерасти в апокалипсис. Едва эта мысль промелькнула в твоей голове, как на крышу юрты что-то упало с глухим стуком, и ты подскочил. Кто вдруг решил на тебя напасть? Что-то же ведь только что грохнулось с неба секунду назад, ты услышал «тук», а за ним «тук-тук-тук», все чаще и чаще, теперь шумит повсюду, по всей поверхности натянутого брезента, и вдруг — тишина. Ты насторожился. Не двигаешься с места. И спрашиваешь себя: а не драматизируешь ли ты, часом? Тебе всегда нужна капля трагизма. Скорее всего, там ничего нет, кроме желудей или орехов.
и тем не менее тебе точно хотелось бы, чтобы пыл восстания не угасал. Ты думаешь об этом, ходишь кругами по юрте, разминаешь босые ноги, чувствуешь, как каждый палец, каждый сантиметр от носка до пятки возвращаются к жизни, и вздыхаешь с облегчением. Ты думаешь о людях твоего поколения, о тех, кто постарше, ты их знаешь, ты изучал и прекрасно понимаешь, как важно их успокоить, словно они всю жизнь боялись, опасались за самих себя, за детей, конечно, но больше всего на свете они болели душой за то, что успели нажить, накопить за долгие годы упорного труда, кстати, ты сам тому прекрасный пример, просто не получается обрадоваться тому, что тебя занесло в этот новый мир, ты уже жалеешь о вашей уютной квартирке, где жили только ты с женой, куда никто не вторгался, ты скучаешь по своей библиотеке, рабочему столу и креслу, пусть даже и ненавидишь себя в эту минуту за чрезмерную привязанность к материальному комфорту, но совершенно не желаешь с ним расставаться даже для того, чтобы пожить в собственной утопии. Наверняка дети пытались объяснить родителям, что их мир несется навстречу катастрофе, но старшее поколение, как и ты, упорствовало, цеплялось за имущество, а твои труды не предупреждали молодежь об особенностях стариков, о силе, с которой они хватаются за скромные пожитки, о решимости не расставаться с ними, об узости мышления, желании заботиться лишь о близких членах семьи. Ты думаешь об этом, нарезая круги по юрте, словно мало бродил за последние несколько дней, будто привязался к этой привычке, и теперь тело само требует дозу пройденных за день километров, и вот ты крутишься, как рыбка в аквариуме, крутишься, размышляешь, и в этом преимущество юрты — можно так шагать до бесконечности.