Чтение онлайн

но вот, чуть позже, когда он развернул на земле карту и в тишине водит по ней пальцем в поисках маршрута, даже не пытаясь спрятать ценный носитель информации, кажется, будто он вообще ничего не собирается от тебя скрывать — кстати, с чего вдруг ему что-то скрывать, — и ты понимаешь, где вы находитесь. Ты никогда не бывал в этих краях своей страны, ты знаешь об этой местности лишь то, что здесь глухая малонаселенная деревня; так как юноша ничего не говорит, не комментирует, ты продолжаешь монолог, кажется, никогда в жизни ты столько не болтал, ты просто не можешь заткнуться и вслух описываешь топографическую карту, спрашиваешь: «Мы идем на юг, чтобы пересечь границу?», а парень смотрит на тебя, словно ты заговорил на иностранном языке, и в тот момент, когда ты утратил всякую надежду, он вдруг дарит тебе третью фразу — ты считаешь их, как считают драгоценные камни: «Там гораздо лучше, как думаешь?», и, увидев твое замешательство, он разражается смехом. Его веселье тебя удивляет — он всегда так реагирует на каждое твое слово, хохочет, и его смех тебе вдруг кажется таким заразительным, что ты тоже смеешься вместе с ним, сам не зная почему, но на самом деле плевать; тут ты понимаешь, что уже сталкивался с этим парнем, где-то его видел, хотя никогда не обращал внимания, — он просто слился

с потоком молодежи, которая тебя окружала, вы никогда не оставались наедине, и ты спрашиваешь себя: с кем ты так от души смеялся за последнее время, и уже знаешь ответ: ни с кем.

но вот что случилось с твоей страной за те дни, пока ты был отрезан от мира, парень тебе не объяснил, словно не видел никакой нужды, но тебе хочется вырвать объяснения, ты настаиваешь, и через неизвестно сколько часов расспросов, утомляющих в первую очередь тебя, он оборачивается и утоляет твое любопытство одной простой фразой: «В любом случае все перевернулось с ног на голову, но мы этого ожидали». Вот еще одна фраза, ты воодушевляешься, говоришь себе, что в ваших отношениях наметился прогресс, предложения удлиняются, вы наконец-то начинаете беседовать, хотя, как и раньше, его ответ ничего не проясняет, но ты не возражаешь, умолкаешь, прокручиваешь в голове его фразу, наконец находишь, что она верна, да, все перевернулось с ног на голову, да, что-то должно было произойти. Ты учишься довольствоваться тем, что тебе дают, кстати, обдумывая все это, ты спрашиваешь себя: а на самом деле не все ли равно, что произошло, к тому же разве борьба и возражения что-то поменяют, ты ведь даже не знаешь, как связаться с семьей и добраться домой, не знаешь, ищут ли тебя, а может, тебя вообще накажут за попытку сбежать, а может, всем вообще глубоко плевать на тебя. Идти за этим парнем — проще всего, безопаснее всего, к тому же, открыв дверцу грузовика, они сказали — и ты слышал, — что все закончилось. Но что именно закончилось, что это значит? Теперь ты злишься на себя за то, что так легко согласился плестись за этим юношей, в то время как обещанное избавление не дает тебе больше свободы, чем предыдущее заключение; кроме того, что у вас общего с этим парнем: ни возраст, ни профессия, ни обязанности, ни, наверное, общественное положение или политические убеждения — все разное, кроме этой смехотворной тишины. И тем не менее ты остаешься рядом с ним, думаешь, будто нравишься ему, ты вверил ему собственную жизнь и, на удивление, не испугался, потому что, хорошо, ему на вид едва двадцать лет, ты ему в отцы годишься, хорошо, он молчит, но — как бы это сформулировать — это на тебя не похоже, обычно тебе комфортно в одиночестве, и ты сам удивляешься такой мысли: тебе нравится компания этого совершенно не похожего на тебя парня.

но вот снова началось, может, потому что он заговорил с тобой о красоте, когда ты не думал, что этот парень чувствителен к прекрасному, а еще, может, из-за этого исходящего от него заразительного веселья снова началось, снова надо. И твои рассказы потеряли уже всякую логику, но плевать, потому что он тебя слушает, и ничто не выдает ни капли раздражения, когда ты говоришь о ней, поэтому все равно, пусть слова льются потоком, тебе так хочется рассказать побольше. Ты повествуешь об одержимости ее волосами, мечтаешь прикоснуться к ним, что глупо, потому в реальности из любви к ее волосам часто случалось, что ты их прищемлял, и это наверняка было больно; тогда ты спрашиваешь себя, с чего вдруг начал изливать душу перед незнакомцем, выкладывать подобные детали вашей личной жизни, которые ни за что на свете из собственной болезненной застенчивости не смог бы открыть кому бы то ни было. Ты не понимаешь, зачем начал рассказывать о таких интимных вещах, к тому же она давно обрезала волосы, что жаль, ты думаешь и любую мысль тут же озвучиваешь, затем ты объясняешь ему, что девушка на балконе появилась, словно ее реинкарнация, знак, посланный двадцатилетней Марией Магдалиной, однако настаиваешь: нет, эта девушка тебя ничуть не интересует, ты думаешь только о жене, но не той, которую ты видел в последний раз, хотя нет, о ней, женщине за пятьдесят, в которой — и ты это понял — по-прежнему скрыта двадцатилетняя Мария Магдалина, ты ведь ее так любил, всем кажется, будто только женщины романтичны, но мужчины тоже, только этого не показывают, по крайней мере, так было принято в твоей молодости, и ты клянешься парню: если бы ты мог вернуться домой прямо сейчас, если он отведет тебя, ты обещаешь, что будешь по-настоящему смотреть на свою жену, да, почему-то ты не сумел любить ее все эти тридцать лет, но теперь, увидев девушку на балконе, уверен, что все начнется снова, ничто не потеряно, и у тебя наворачиваются слезы на глаза, у тебя, от рассказов о воскресшей любви этому юнцу, хотя ты понятия не имеешь, кто он такой.

но вот странная реакция на длинную речь: «Завтра ты ее увидишь, а сейчас — спать». Ты снова ничего не понял из его фразы, но уже знаешь, что он не станет объяснять, ты сам должен разгадать эту тайну, так как, едва произнеся эти слова, парень улегся у подобия костра, который вы развели, и вытянулся в траве; ты пытаешься заговорить о кровати, но, кажется, он уснул в мгновение ока, как младенец, а ты до сих пор не можешь прийти в себя от непонятного ответа на собственную исповедь. Значит ли это, что он приведет тебя домой и ты вернешься к прежней жизни? Может, ты сказал что-то такое, что позволило выиграть первый тур в этой игре? Или она состоит в том, чтобы ты осмелился на поступки, которых никогда не совершал: отправиться за Марией Магдалиной, вырвать ее из привычной жизни и начать заново историю любви? Но кому нужна такая игра? И ты пытаешься уснуть, но не можешь от возбуждения, к тому же ночь чертовски холодная, а в твоем возрасте все гораздо сложнее, в то время как двадцатилетнему парню все нипочем, ты рассказываешь ему о любви, а он глотает высокие речи, словно это случилось с ним самим, не сомневается ни в едином слове: ты влюблен, с чего вдруг над тобой смеяться?

но вот, кажется, за три дня и две ночи ваш маршрут не изменился, вы шагаете и спите под открытым небом, тебе уже порядком надоели походные условия, все болит, ночью холодно, днем жарко, ноги истерты до мозолей, они липнут к носкам, и даже пластыри юноши никак не облегчают ситуацию, к тому же ты думаешь: что-то затянулась игра, все это смешно, но вы продолжаете шагать часами, два идиота, как вдруг он останавливается и заявляет: «Мы пришли». Ты чуть не налетел на него, настолько уже вжился в ритм, кроме того, где вы, что значит «пришли», если ты понятия не имеешь, куда идешь, особенно когда вокруг ничего, лишь изредка пересекающаяся с дорогами тропинка, ты вертишься на месте,

пытаешься осмотреться: нет, здесь никого, но парень бросает рюкзак к ногам и садится на землю, словно так и должно быть, вы в нужной точке, вокруг одни лишь бабочки и мухи, жужжащие у самого уха, тогда ты тоже валишься на землю; с самого начала все выглядело полным абсурдом, но ты повторяешь: «Пришли», и это правда, куда-то же вы пришли, выбросились из океана, словно два печальных кита.

но вот подъезжает машина, и ты задумываешься, не первый ли это автомобиль, попавшийся вам с тех пор, как вы шагаете, а и правда, что случилось с транспортом, где он, или в этих краях настолько мало людей, но вот эта машина едет, что доказывает: кто-то по-прежнему ведет нормальную жизнь, и она останавливается ровно перед вами. Парень уже встал, ты, как всегда с опозданием, следуешь его примеру, тут открывается дверца пассажирского сиденья и появляется женщина.

но вот это действительно твоя жена. И ты глазам своим не веришь, она здесь, твоя жена, вы встретились при таком стечении обстоятельств. Ты видишь: она идет к тебе, улыбается, ты наблюдаешь за каждым шагом, не в силах сдвинуться с места, можешь только пялиться, потеряв дар речи, а твоя жена все ближе и ближе. А он, юный спутник, уже уселся в машину, та тут же тронулась, хотя тебе хотелось бы, чтобы он остался подольше, не оставлял вас одних, тебя и твою жену. Так как, столкнувшись с ней лицом к лицу, с ней, о ком столько болтал и мечтал в последние часы, ты сбился с толку. Ты видишь, как она протягивает руки, и в голову приходит первая фраза, наверное, от избытка эмоций, или ты просто не хочешь торопиться и ждешь, что все постепенно вернется в прежнее русло, твоя первая фраза, обращенная к ней при этой неожиданной встрече, ты уверен, ты способен на большее, чем это жалкое предложение, нужно что-то нежнее, но вот ты такой, какой есть, и твоя фраза: «Не трогай меня».

но вот как должна проходить встреча двух супругов, разлученных против их воли, когда они понимают, что со страхом покончено, что их ждет нормальная жизнь, как это должно происходить? Конечно, она ничуть не похожа на Марию Магдалину, которую ты себе навоображал, потому что перед тобой не Мария Магдалина: волосы слишком короткие, осанка не та, тело не то, перед тобой обычная взволнованная женщина, она спрашивает: «С тобой все хорошо?», и ты понятия не имеешь, хочешь ли вообще отвечать на ее вопрос, наверное, ты слишком заболтался за последние дни, слюны не хватает, ты истратил весь запас слов, теперь жаждешь лишь тишины, кроме того, ты мечтал об ослепительной любви, но первые слова твоей жены настолько низки и реалистичны, что да, ты даже подумал, вульгарны, и это все перечеркнуло.

но вот ты нашел ее, Марию Магдалину, которую собирался полюбить заново, ты обрел ее, но теперь понятия не имеешь, как разжечь угасшее пламя, да и хочется ли тебе того? Бок о бок, ты с женой, вы идете в тишине по проселочной дороге, которая неизвестно куда ведет; да и с чего вдруг вы зашагали, когда у тебя ноги стерты в труху, куда вы идете, что происходит и почему ты не задаешь ей ни одного вопроса, в то время как она добралась до тебя и должна знать, что случилось, почему она не объясняет? Почему ты ждешь, пока она проявит инициативу, как, кстати, поступает всегда, потому что ты, да, перед студентами ты полубог, все знаешь, чувствуешь себя как рыба в воде, всегда найдешь нужное слово, ты король теории, но когда дело доходит до практики, до применения твоих прекрасных тезисов, тут все усложняется: из вас двоих именно она занималась бытом, конкретикой, и даже тут она первой пошла вперед, только вот спросить у нее, почему вы идете именно в этом направлении, а не противоположном, потребовать объяснений всему этому безумию, в которое превратилась твоя жизнь за последние дни, нет, даже на это у тебя нет ни сил, ни желания.

но вот вы дошли до поворота, самого обычного поворота — изгиб, похожий на любой другой. Едва обратишь внимание; добравшись сюда, ничего не подозреваешь, особенно если идти пешком, и вы шагаете, ты и она, увлеченные изгибом дороги, а ты думаешь только об одном: твоя жизнь превратилась в катастрофу, в этой женщине рядом нет ничего от Марии Магдалины, но ты все равно следуешь за ней, то есть продолжаешь быть трусом, в личной жизни тебя не ждет ничего грандиозного, вы продолжите двигаться дальше в этом темпе, а от поворота не стоит ждать ничего, округа пустует, дорога извивается, а ты в отчаянии, дорога извивается, как вдруг откуда ни возьмись.

за поворотом их, наверное, тысячи, невероятная толпа; завидев тебя и твою жену, все встают и поднимают такой гам, что сердце вот-вот выскочит из груди. Ты снова повторяешь себе, что сошел с ума, такого не бывает, не может быть столько людей по ту сторону дороги, на которой вы не встретили ни души, откуда появилось это множество лиц, рук, тел — словно тебя отбросило на пятьдесят лет назад в лучшие времена Вудстока. Аж голова идет кругом: эта человеческая истерическая волна оглушительно орет, размахивает плакатами, а на них — ты глазам своим не веришь — да, на них твое имя, также ты замечаешь флаги, несколько слоганов тут и там, узнаешь обрывки фраз, и ангар со скотовозом уже кажутся шуткой, потому что ты лучше, чем кто бы то ни было, понимаешь, откуда взялись скандируемые и написанные слова. Но ты не успеваешь ничего сказать или спросить, как вдруг тебя тащат на сцену, ты удивлен, что жена следует за тобой, хотя, возможно, теперь она всюду будет таскаться по пятам; вы стоите вдвоем перед толпой, уже закипевшей от возбуждения, тогда ты думаешь: нет, они же не осмелились, ты повторяешь: нет, немыслимо, чтобы они буквально восприняли утопию, это же чистое безумие, ты не можешь поверить, и тем не менее.

или же речь о настоящей игре, и достаточно просто рассмеяться, чтобы обман развеялся. Все захохочут вместе с тобой над этим странным сюрпризом, подготовленным за твоей спиной, а затем сложат плакаты, расцелуют друзей, разойдутся по домам, и сегодня же вы покончите с этим отвратительным розыгрышем.

а вдруг это не игра вовсе? Вдруг твои студенты, поверившие в силу собственного мнения, восприняли буквально, захотели точь-в-точь воплотить содержание той книги, которую ты дал им в конце семестра, — в ней говорилось о воплощении изученных за курс теорий этап за этапом? Разве можно подумать, что им удалось, как ты и говорил, свергнуть действующую власть и заменить ее вертикаль тысячами маленьких горизонтальных связей? Нет, ты и помыслить об этом не можешь, не в реальности, хотя, наверное — и это единственное возможное объяснение, — наверное, тебе снится сон, ты погрузился в кошмар, и он рассеется, как только зазвонит будильник, когда жена повернется к тебе в постели, и изнуряющий цирк, в котором ты застрял, развалится.