Сумрачный рай самураев
Шрифт:
– Когда-то жил в Англии, - с достоинством ответил Голицын и тут же пожалел, что лишнего сболтнул. Положительно, эта демонически динамичная особа скоро заставит его потерять остатки самоконтроля, а он еще и рад будет, будет с плачем предлагать последнее, вплоть до исподнего...
Голицын сидел на корточках возле камина, рассеянно ворочая кочергой в его чернеющей пасти. Ему подумалось, что со стороны это должно выглядеть забавным: словно бы некий дантист-камикадзе ковыряется в дупле у огнедышащего дракона...
Огонь разгорался, подрагивал оранжево-сине-желтыми крыльями, и Голицын легко подпал под его сомнамбулическое влияние, глядел завороженно-нежно, как зомбируемый бандерлог на хула-хуп удава Каа... И уже поток сознания, имеющий свойства течь одновременно
Десять лет в постсоветской России. Десять лет, которые потрясли мир и вытрясли из него душу... Но Голицыну удалось выработать свою систему ценностей, в которой ценность системы равнялась нулю. Сила толпы - в единстве, а сила личности - в одиночестве. Поскольку у сердца есть границы, они всегда должны быть на замке, в отличие, например от ширинки - это другое, святое дело... Трахай хоть королеву, хоть ее кухарку, только не называй это "связью". От связи до привязи - пара движений пальцами.
И вся эта безупречная конструкция отточено-утонченного цинизма рухнула в одночасье. Беда святого грехопаденья настигла его в прошлом году. Помнится, утро было такое приятное, прелестное, прелетнее... Голицын баловался полуторапудовыми гантельками на балконе, пугая могучим торсом праздно шатающихся по небу птиц. И вдруг, не иначе бес попутал карты судьбы, - он бросил взор на балкон дома напротив. Лучше бы он его не бросал... Все равно, что якорь бросил. В шезлонге, раскинувшись в рискованно-раскованной позе, принимала солнечные ванны светозарно-загорелая нимфетка чудовищной красоты. Голицын приветливо помахал ей гантелькой, она улыбнулась и сделала такой выразительно-призывной жест, что будь на месте Голицына граф Дракула, и он бы порозовел от смущения... А была она, между прочим, голой по пояс, в том смысле, что только пояс на ней и был - тонкая, алая бисерная нитка.
От такого радушного приглашения отказываться было бы неприлично, и уже через десять минут он предстал пред зелены очи юной соседки. Выяснилось, что она живет одна в специально купленной для нее родителями однокомнатной квартире. Совместное проживание с предками стало невозможным ввиду обоюдоострой нетерпимости - банальная история.
Имя нимфетка носила несколько старомодное: Ксения.
Ей только исполнилось семнадцать, и поначалу Голицын чувствовал себя гадким Гумбертом, совратителем Лолит, но это быстро прошло. В занятиях любовью Ксения грациозно сочетала пылкость неофитки с опытностью ветеранши Розового квартала, а извращенной изощренности ее эротических фантазий позавидовал бы Сальвадор Дали, если бы он взялся за иллюстрации к Кама Сутре.
В каком-то смысле это был идеальный союз. Никаких обязательств. Только повышенные сексуальные. Дни золотые и алмазные ночи беспробудного, то есть бессонного греха, длились полгода. Голицын, давно отвыкший от рассеянного образа жизни, ощущал себя помолодевшим лет на десять. Ночные клубы, казино, дискачи... Ксюха была тусовщицей неутомимой, и Голицын, как Онегин, за нею "повсюду тащился наудачу", и очень удачно, надо заметить, тащился.
Как же он проморгал ушами тот момент, когда он начал оказывать на нее свое пагубное благотворное воздействие? Началось, очевидно, с того, что как приучают кошечку "ходить на двор", он приучил подругу ходить в Интернет. Показал статьи Линор Горалик на темы эротики и порнографии. Ксюха увлеклась...
Дальше глубже, пошел процесс и превратился в абсцесс. И как-то он застукал ее - о, ужас!
– с "бумажной" книгою в руках. Глянул на обложку "А. Ахматова. Поэма без героя". Голицын тогда хмыкнул, фыркнул, крякнул, но ничего не сказал. Однако когда на ее туалетном столике он увидел сложенных стопочкой Булгакова, Бунина и Борхеса, он понял: дело плохо. Она начала грызть гранит культуры в алфавитном порядке...
И настал день, когда Голицын увидел в ее глазах нехорошее, горячечное мерцание. Она заявила ему, что собирается поступать в ГИТИС. Кто-то там в каком-то клубе ее якобы
прослушивал и нашел, что у нее абсолютный слух и правильное, хотя и не очень сильное колоратурное сопрано. "Попка у тебя абсолютная, вот что", - сказал тогда Голицын насмешливо. Не надо было. Она перестала звонить, начала пропадать неизвестно где... А через месяц появилась и, победно сверкая колдовскими очами, заявила: "Поступила!" И сразу же предложила закончить отношения. У нее только была одна просьба: "Дима, я тут сочинила одну мелодраматическую мелодию. Ты мне напиши что-нибудь "душепищательное" под нее, типа жестокого романса... А я его буду исполнять по клубам с большим успехом и романтической жестокостью".И что-то такое Голицын слепил на скорую руку:
Ах, как все было восхитительно,
Как плоть пылала безотчетно,
И вот расстались. Нерешительно,
Но все равно бесповоротно.
Прощай, прощай, останемся друзьями,
На этом свете ты, а я - на том,
Потом, дружок, сочтемся мы ролями,
Кто за рулем, а кто - под колесом...
И все. Такая вот грязная love story пронзительной чистоты, сумрачная скользкая сказка с безысходным исходом. И что вы там про любовь-то лепечете хлопотливо, голуби? Любовь есть счастье несовместимое с жизнью, победа несовместимая с удачей. Счастье вообще не существительное, а обстоятельство. Счастье - это всего лишь такое состояние человека, когда самооценка совпадает с самореализацией. То есть это - личное дело каждого... Вернее даже - дело личности.
Когда-то давно, лет в шестнадцать, Голицын переложил на хокку простенькую сентенцию:
Ты за нею бежишь - она от тебя,
От нее убегаешь - она за тобой.
Любовь - это тень.
И вот теперь, усмехаясь, он думал, что, ладно, пусть будет этот затертый до крови штамп - "тень". Но что же тогда есть тот Свет, который эту тень отбрасывает? Тень-то сияет во сто крат ярче источника лучей! И неужели он вновь готов легко угодить в эту love-ушку? Воистину, на ошибках учатся только ошибкам...
"Странная, очень странная особа, - туманно размышлял Голицын.
– Она меня отталкивает, как магнит... черное очарование, напряженный, больной блеск в глазах... Это не глаза убийцы. Видал я киллеров, у них глаза унылые и снулые, как у протухшей рыбы... Кто же она на самом деле? Кем состоит при этом русскоговорящем Колобке?.."
В это время начали бить стоящие на каменной полке часы. Полночь, как всегда наступила вовремя.
Голицын поднялся, ножку отставил в сторону, руки заломил трагически и воскликнул экстатически-пафосным голосом:
– Так кто ж ты, наконец?!
И, вздрогнул, услышав за спиной:
– Часть силы той,
что не имеет составных частей
и носит имя: Слабость.
Алиса глядела на него, прищурившись, насмешливыми, несмеющимися глазами.
– Пардон, - буркнул Голицын сконфуженно, - я не слышал, как вы вошли.
– Професьон де фуа.
Алиса успела переодеться в черный комбинезон с невероятным количеством карманчиков, клапанов, молний, кнопочек и застежек на липучке. Не выбивались из стиля "ниндзя-экстрим" и черные кожаные митенки на руках, и черные высокие ботинки на толстой рифленой подошве.
Она перехватила изучающий взор Голицына и кивнула.
– Да, наряд не очень сочетается с интерьером. Дело в том... Нет, прежде...
– Тут она сделала строгое лицо и официально объявила: - Прежде всего, мистер Голицын, позвольте принести Вам официальные извинения от лица Фирмы за досадный инцедент, имевший место на пути нашего следования. Виновные будут и понесут... Во-вторых, позвольте выразить вам не менее искреннюю благодарность за тот настоящий героизм, который вы продемонстрировали столь виртуозно. Этот факт не будет оставлен фирмой без внимания...
– Она перевела дыхание и заговорила нормальным тоном: - Вот. А одета я так потому, что мне, увы, придется оставить вас на некоторое время. Незавершенной работы накопилось - просто беда. Пальни - в неугодного попадешь.