Чтение онлайн

– Не нравится мне это, - заговорил Голицын глухо.
– Кажись, они затаили в душе жлобство.

– А что ты предлагаешь?

– Руку и сердце, - быстро ответил Голицын.
– Больше у меня нет ничего, уж извини.

– Смотри, как бы потом не пришлось отказываться от своих слов, сказала Стелла и усмехнулась невесело.

– Я от них никогда не отказываюсь. Я их просто забываю.

– А... Это правильно. Я тоже так делаю. Чтобы скрыть память о провалах, ссылаюсь на провалы в памяти.

– А хочешь, стихи почитаю?
– предложил Голицын неожиданно.

– Здесь? Сейчас?
– Стелла округлила глаза.
– Месса в сортире

прозвучала бы уместнее.

– Надо же как-то убить время, - возразил Голицын.
– Или ты предпочитаешь, чтобы оно нас убило?

– Нет, конечно... Ну, читай.

Голицын прочистил горло актерским кашлем и продекламировал тихо, но не без жара:

В полдневный жар, в горах Афганистана,

Я спал с свинцом в разорванной груди,

Сочилась кровь, словно вода из крана,

И ветер плакал, будто муэдзин.

Куст анаши, патроны, том Корана,

Сон смерти мрачно карты тасовал,

Во имя чье уснул я слишком рано.

Уснул нелепо, страшно, наповал?

И снился мне сияющий огнями

Вечерний пир в родимой стороне,

Меж юных жен, увенчанных цветами,

Сидел старик, почетнейший в стране,

Которой затянул на шею петлю,

И табуретку выбил из-под ног,

Которую он бросил в это пекло,

Поскольку лучше выдумать не мог.

Нас много в этой мясорубке-яме,

Напрасной крови полной до краев,

А он один, как в золоченой раме

В немеркнущем сиянье орденов...

– Лермонтова напоминает? Нет?... Только ты на Брежнева зря гонишь. Ничего старик уже давно не решает. Еле-еле дышит, на уколах да на Джуне. Вряд ли он эту зиму переживет...

– А, по-моему, он вечен.

– Как архетип - да, а как личность - тленен, как все.

– Дай-то Бог...

– Зря ты так, - покачала головой Стелла.
– Вспомнишь его еще с тихим умилением. Придет какой-нибудь Андропов...

– По фигу. Все равно во все времена на российском троне будут сидеть тронутые... Лишь бы меня не трогали. Я еще хочу пожить. Хочу посмотреть финал чемпионата мира по футболу.

– А зачем?
– Стелла пожала плечами.
– И так же исход ясен...

– Серьезно-о?
– протянул Голицын и разулыбался бестактно.
– Ну, поделись.

– На здоровье. В финале Италия надерет зад фрицам "три - один".

– А кто забьет?
– делая деловито-озобоченное лицо, осведомился Голицын.

– У Италии Росси, Таделли и Альтобелли, а у немцев - Брайтнер.

Такая категоричность могла расшевелить и самого стойкого скептика.

– А я дурак, на бразильцев поставил, - загрустил Голицын.

– Мне отец тоже написал, что он на них рассчитывает, - сообщила Стелла со вздохом.
– Но это зря. Они итальянцам продуют "три-два"...

– Нострадамус! Туши свет, кидай гранату.

Стелла снова пожала плечами.

– Сам увидишь.

– Да уж хотелось бы увидеть...

– Ну давай тогда на "три-четыре" попробуем вариант "камикадзе", предложила Стелла.

– Тогда, в лучшем случае, футбол увидим на том свете, - иронически скривился Голицын.
– Надеюсь, что и там смотрят...

– Ты не понял. Помолимся, вызовем "божественный ветер".

– А, ты в этом смысле... Не умею я молиться. Как-то это... унизительно что ли?

– Разве можно унизиться перед тем, кто неизмеримо выше тебя? изумилась Стелла всерьез.

Она зажмурилась. Закрыла лицо ладонями, проговорила еле слышно: "Ну, банзай..." Потом отняла руки

от лица и, улыбнувшись лучезарно, объявила:

– Все! Готово дело.

– Что готово?
– недоуменно спросил Голицын.

– Ушли "духи". Путь свободен, не взирая на то, что свобода беспутна...

– Куда ушли? Почему?

– Я почем знаю? По духовным делам. Или по-большому захотелось.

Голицын не успел среагировать, а она уже вскочила на ноги, выпрямилась во весь рост и радостно замахала руками. Голицын судорожно сжался в ожидании кинжального огня, но скалы приветливо молчали.

Такой ее Голицын запомнил навсегда: совершенно черная от пота панама, пыльный камуфляж, "Калашников" на груди, бронза лица и лазурь глаз. Счастливо скалящаяся абсолютная амазонка...

Потом настал дембель, неизбежный, как торжество правды на Земле. Вступив в Термезе на землю родную, советскую, Голицын и Стелла первым долгом, как и положено, землю эту поцеловали и уже долгом вторым в первой попавшейся забегаловке напились до немеркнущего сияния, благо было и что вспомнить, и кого помянуть... Хотя, какое тут к черту "благо"?

До Ташкента ехали поездом. Хотя в Афгане Голицын ни наркоту не толкал, ни валютой не спекулировал, кое-какие шмотки и непременные "чеки" у него с собой были. Спустили все сразу же по дешевке проводникам: за водку, за отдельное купе. Целый день просто пили, и ночь целую пили друг друга, и чем больше пили, тем острее становилась жаркая жажда... Тогда же они и поняли, что ничто так ни пьянит, как пустота лунного света в стакане, и ничто ни запоминается так, как никогда не сказанные слова.

Денег осталось 113 рублей - аккурат на два билета на "аэробус" до Москвы. Однако уже в самолете Голицын сотворил по его выражению "чудовищное чудо": извлек неизвестно откуда заначку в 500 рэ - прилично по тем временам... Таким образом, по прилету в Домодедово, заезды продолжились. Сразу же зарулили в какой-то кабак и ... Дальнейшее - тьма, покрытая мраком. Амнезия. Ампутация мозга.

И до сих пор для Стелы неразрешимой мировой загадкой оставался вопрос: как же она дома-то оказалась? Отец, смертельно обиженный на нее за то, что она телеграмму не отбила, объяснил сухо и холодно: "В дверь позвонили. Я открыл и обнаружил тебя прислоненной к стене в состоянии близком к нулевому". Ничего, впрочем, не пропало: вещи, документы - все было в целости. Голицын только пропал, как-то даже неприлично бесследно. По-тихому себя ненавидя, Стелла затосковала, последовательно теряя и лицо, и всю вереницу нежно носимых масок. Она даже сделала робкую попытку отыскать Голицына через адресный стол, но там с ее запросом даже связываться не стали, едва услышав фамилию. "У нас все Голицыны уехали в восемнадцатом году. Вы в Париже поискать попробуйте, девушка".

В институт же Стелла, не взирая на выдающиеся и даже боевые заслуги перед партией, правительством и народным хозяйством в целом, смогла поступить только со второго захода. И вот, уже когда и угли зарубцевались, и шрамы затянулись пеплом, Голицын соизволил вынырнуть, как "морж", из проруби небытия. Совершенно на голубом глазу он поведал, что и он ее искал, но на фамилию "Вронская" получил примерно те же рекомендации. Он уже отучился три курса в "Плехановке", но тут счастливая звезда... Короче, он все бросил и перевелся в ее Институт, не испугавшись приобретаемой посредством этого шага репутации законченного придурка...