Страсть Волка
Шрифт:
Что-то нависает сверху. Знакомое и темное, пугающее. Смыкает крепкие пальцы на моем горле и тянет вверх — неумолимо и жестко, до острой боли в затылке — будто собирается отделить голову от тела одним движением руки.
По щекам текут слезы, обжигая солью разбитые губы, а кто-то тихо хмыкает у самого уха, посылая по позвоночнику волны отвращения и дрожи.
— Я же просил, Нанна, — шепчет Альгир. — Я бы мог сохранить им жизнь, мог бы отпустить, но ты сама предпочла все испортить. И теперь их кровь, вся их боль будут на твоей совести, твои руки будут обагрены
Он поворачивается, крепко удерживая меня, прижимает спиной к своей груди и замирает, поглаживая пальцем мою щеку. Это какая-то странная, отвратительная ласка, и она совсем не похожа на прикосновения волка. От любого касания Халлтора кожа горит, а мерзкие поглаживания Альгира вызывают только озноб и холодный пот. Содрогаюсь от отвращения и дергаюсь, но острая боль меня отрезвляет.
В бок упирается тонкое лезвие кинжала. Еще одно движение — и сталь войдет под ребра.
Приоткрываю глаза, кричу, что есть сил, и сама насаживаюсь на клинок, но даже не чувствую боли.
Фолки лежит на песке, лицом вниз, а рядом с ним, раскинув руки, застыла Илва, устремив остекленевший взгляд в небо. На ее груди расплывается кровавое пятно.
В стороне стоит кто-то еще. У самого корабля я вижу высокого мужчину. Незнакомец поворачивается, откидывает назад густые смоляные волосы и смотрит на Альгира с каким-то затаенным ликованием. Половина его лица обезображена, но не ожогами или шрамами: туго натянутая кожа разошлась в стороны, обнажая костные наросты, изогнутые назад, и острые звериные зубы.
Будто под личиной обычного человека прячется самое настоящее чудовище. Стоит только незнакомцу склониться над лежащей на песке Мерай, я замечаю, что и его рука тоже обезображена. И это не рука даже, а когтистая лапа, способная снести голову одним точным ударом.
Наполовину человек, наполовину… что-то другое.
Безумие накатывает неожиданно, распирает меня изнутри горькой клокочущей яростью, и я изворачиваюсь в хватке капитана как змея, цепляюсь одеревеневшими пальцами за его руку и рву запястье в клочья, сгибаю ногу в колене и бью назад, изо всех сил, какие только остались.
Победно ухмыляюсь, услышав тихое “ох”, и падаю на землю, когда хватка на шее слабеет.
Срываю с пояса клинок и бросаюсь на врага, застывшего над беспомощной Мерай. В голове набатом колотится только одна мысль: выиграть время! Если я смогу отвлечь их, то Халлтор и Виго обязательно…
Клинок гудит, рассекая загустевший воздух.
И врезается в ладонь незнакомца, подставленную под удар.
Запястья моментально немеют, а лезвие, зажатое в кулаке чудовища, трескается, как стекло, и разлетается колючими осколками.
Один хлесткий тяжелый удар по лицу — и я отлетаю в сторону, как кукла и, проехавшись несколько ярдов по песку, замираю у ног Альгира, не в силах пошевелиться. Только упираюсь подбородком в землю и сцепляю зубы. Тело будто лишилось костей, и остались внутри только тянущая боль и горечь бессилия.
Подхватив девчонку на руки, незнакомец склоняется
к ее безмятежному лицу и, ухмыльнувшись, проводит языком по влажной от пота и слез щеке. Мерай даже не открывает глаза, не сопротивляется и никак не реагирует. По бледному виску вниз стекает тонкая струйка крови.В свободной руке мужчины вспыхивает багряным короткий широкий меч, похожий на язык какого-то древнего существа из полузабытых сказок. Незнакомец поднимает его и водит в воздухе, указывая на бок корабля. Древесина трещит и лопается под действием странной магии. На корпусе отчетливо проступает всего одно слово: “Ан-Салах”.
— Удачной охоты, Альгир, — довольно урчит он. Достает из-за пояса крохотную сферку, стискивает ее в кулаке и бросает назад, открывая разрыв в неизвестность.
Капитан не отвечает — только провожает мужчину взглядом.
— О да, — шепчет тихо, когда разрыв закрывается. — Эта охота точно будет удачной.
— Что-то не так, совсем не так, — я прижимаю руку к груди и захожусь тяжелым, надрывным кашлем, сплевываю под ноги густой темный комок. В голове мутится, мир плывет и вращается, как юла, а колени подгибаются от любого неосторожного движения; но я остервенело хватаюсь за любую опору, оставляю на стенах борозды от когтей. Волчья сущность беснуется под кожей, рвется вперед, к выходу, а я могу только снова и снова повторять, как заклинание:
— Нанна…
Виго рычит и перехватывает мою руку, когда я почти съезжаю по стене вниз и едва не встречаюсь лицом с каменным полом оружейной. Закинув руку себе на плечо, тигр почти тащит меня на себе и тихо ругается, а его ногти превращаются в когти, безжалостно впиваясь в мой бок.
Его зверь беснуется не хуже волка, но причина совсем не та же, что у меня. Это кипит нечеловечески сильная привязанность к дочери. Девочка — вся его жизнь, и тигр совсем не дурак: если что-то происходит с Нанной, то что-то непременно может произойти и с Мерай.
Когда мы выходим из оружейной, я уже знаю, что впереди нас ждут только отголоски трагедии.
Все уже случилось…
Я мчусь вперед, едва разбирая дорогу, а сердце колотится в груди, как сумасшедшее, подскакивает к горлу и замирает под самым подбородком, готовое рухнуть вниз, разбиться на тысячу раскаленных осколков. Дыхание вырывается изо рта сдавленными всхлипами и хрипами, пощипывает язык, и от частых-частых вдохов-выдохов пересыхает в глотке.
— Нанна! — ору во все горло, но ответом мне служит только потрескивание остатков магического барьера и шелест песка под ногами. — Нанна!!
Тихо. И никто больше не откликается.
Будто и нет тут никого.
Виго ни словом, ни жестом не выдает охватившей его ярости и горя. Он замирает, как хищник в засаде, ровно до того момента, как мы подходим ближе и видим лежащий на боку корабль. Обходим его по дуге, и Виго бросается вперед, падает на колени у тела Фолки и наклоняется, чтобы приложить ухо к груди мага.
— Живой, — бормочет брат, будто в трансе, и осматривает Илву.
Ее рана выглядит паршиво. Совсем паршиво.