Странники в ночи
Шрифт:
Гринуэй подцепил палочками кусок креветки, приготовленной на пару. В ресторане было людно, зал полнился мерным гудением голосов. Теперь вместо французской речи здесь звучала английская, но я узнавал этот шум, шум восточного застолья.
— Думаете, не стоит ездить в дельту? — спросил я.
Гринуэй изящным движением отправил креветку в рот.
— В дельту кто только не ездит, — отозвался он. — На мой взгляд, интереснее побывать в другом районе, там, где скоро будет самое пекло.
— Какой же это район?
— ДМЗ. Они пытаются скрыть масштабы того, что там происходит, но дело пахнет жареным, — медленно произнес он.
С 1954 года между двумя Вьетнамами пролегла полоса шириной в несколько километров. Это и была ДМЗ, демилитаризованная зона, ничейная земля в провинции Куангчи.
— Туда просачиваются вьетнамцы? — спросил я.
Гринуэй кивнул.
— Хотя генерал Уолт, командующий морской пехотой, утверждает, будто его люди держат границу на
— Кто же из них прав?
— Уэстморленд, — ответил Гринуэй. — Похоже, северовьетнамские части заходят погулять на нашу сторону ДМЗ. Они проникают туда через Лаос, спускаются в долину Рао Кун, потом сворачивают где-то возле дороги номер девять и соединяются с партизанами. Понимаете, что это значит? Север готовит вторжение на Юг. Пусть не завтра, но это случится.
— Думаете, имеет смысл побывать там?
Гринуэй покачал головой.
— Я только что оттуда, старина. Морская пехота, которая несет там службу, сильно нервничает.
— Что ж, придется съездить, — сказал я. — Дождусь Кейт Маколифф и отправлюсь с ней вдвоем.
Гринуэй удивленно взглянул на меня.
— Вы что, дружите с этой гордячкой? Она, конечно, красивая, да… Но ей никогда не приходилось вести репортаж с места события — разве что с концерта Вэна Клайберна в «Метрополитен-опера».
Тон у него был откровенно насмешливый.
— Научится, — сказал я.
— Надо вам сказать, — заметил Гринуэй, — что появляться в обществе специального корреспондента «Нью-Йорк таймc» всегда полезно. Эти люди наводят ужас на наших полковников, которые принимают их за новое воплощение Авраама Линкольна. От них хотят все скрыть, и в конце концов им все показывают. А для французского журналиста это особенно полезно, вы же знаете, что…
— Что нас считают сторонниками Ханоя? Верно?
— Верно, — с улыбкой произнес Гринуэй.
До возвращения Кейт оставалось еще два дня. С полудня до поздней ночи в городе бушевал муссонный дождь. Над головой больше не проносились воздушные патрули: винтокрылые машины остались в аэропорту. Ливень барабанил по крышам, хлестал по улицам, его влажное дыхание проникало в самое сердце города. Задолго до вечера наступили сумерки. Я взял транзистор и стал ловить то одну станцию, то другую. Сайгонское радио передавало утешительный прогноз погоды. Камбоджийское радио — концерт придворных певцов: лилась торжественная, чарующая мелодия. «Голос Америки» строго критиковал позицию Франции в отношении НАТО. Наконец мне удалось поймать ханойское радио. Сначала хор исполнял революционные песни. Потом послышался леденящий душу голос — женский голос. Не все, что она говорила, можно было разобрать: радио глушили. Женщина обращалась по-английски к американским солдатам, к каждому американскому солдату. Неужели он не тоскует по родине? Что сейчас делает его жена или невеста? Может быть, устроилась на супружеском ложе с его лучшим другом? А дети — как они растут без него? Это была «Ханна из Ханоя», таинственная личность, которая занималась систематической деморализацией американского экспедиционного корпуса. В 1944 году над Тихим океаном каждый день звучали обращения другой предательницы, так называемой «Розы из Токио». В Ханое подхватили инициативу японцев.
Я почувствовал, как у меня заныло под ложечкой — в точности как тогда, в 1953 году. Жизнь этого города шла по спирали. Страх здесь проникал в душу по капле, исподтишка, а в итоге — таких случаев было немало — человек превращался в законченного параноика. Три года назад в центре Сайгона впервые взорвались три пластиковые бомбы. Несколько высокопоставленных южновьетнамских военных были зарезаны у себя дома. Даже визит кардинала Спеллмана, даже выступление кинозвезды Энн-Маргрет не могли заставить забыть о грозном батальоне Ф-100 — отряде вьетконговцев, будто бы совершавшем диверсионные акты в самом Сайгоне и возглавляемом жестоким убийцей, которого называли то Ба Тан, то Ту Минь. Пустые слухи? Может, да, а может, нет. Так или иначе, стоило посмотреть, как выходит из машины генерал Нгуен Нгок Луан, начальник южновьетнамской полиции. Однажды вечером, вскоре после приезда, я видел это. Впереди генеральской машины остановился черный «понтиак», позади — еще один. Целая команда охранников в белых рубашках, с автоматами, окружила сайгонского Видока плотным кольцом.
Мне посоветовали не забредать в Шолон с наступлением темноты. Но все же я прогулялся около площади Лам Сон. Бары и бордели французской колониальной империи исчезли, уступив место дискотекам, в которых солдаты-янки допьяна упивались пивом. На стенах вперемежку с портретами Тхиеу висели приколотые кнопками портреты Джонни Кэша. Над столами витал запах конопли. Лейтенант американской армии получает 180 ООО пиастров в месяц, сказал мне Гринуэй. Здесь это было целое небольшое состояние, которое алчный Сайгон старался вытянуть из американского кармана всеми возможными способами. Кругом сновали воры, сутенеры, торговцы наркотиками; в случае тревоги они мгновенно прыгали на мотоцикл и исчезали. Под голубоватыми
неоновыми вывесками ждали девушки. Это уже не были изящные, в белых платьицах студентки из университетского квартала, безмятежные, как лилии, похожие на сон. Теперь это были нагловатые туземные шлюхи, обожавшие Америку, дешевые копии голливудских модниц 1966 года, в мини-платьях с ярким рисунком, с сумочками из искусственной кожи, в босоножках на высоком каблуке, со взбитыми прическами на манер Джейн Фонды и Эльке Зоммер, с выщипанными бровями и подсиненными веками, с ярко-розовой помадой на губах, а глаза их говорили: доллары, пиастры — этим глазам было уже нечего терять. Они с улыбкой набивали сигареты марихуаной: обкуренный клиент платит больше. «Want a puff?» [35] Сержант из Висконсина, капрал из Айовы в жизни не видали ничего подобного. Восточная богиня, танцующая под американские песенки, женщина-загадка, которая согласна стать твоей, расписная ширма, колготки по последней лондонской моде, — эти девчонки выделывают невероятные штуки, а кожа, какая у них кожа, прямо шелк, в Дулуте или Де-Мойне такого не найдешь. Дочери дракона устроят тебе прогулочку в рай, ради этого стоило попасть во Вьетнам, на край света, нет ничего лучше, чем когда на тебе ерзает косоглазая красотка, перед смертью нет ничего лучше этого.35
Хочешь травки? (англ.)
Или все-таки есть. Волшебная трава: покуришь ее — и валишься набок, и тебе весело, тебе стало уютнее в собственной коже, в твоем теле плавает легкая сиреневая дымка, эта дымка — ты сам. Кто-то поставил пластинку-«сорокапятку», звук гитары, словно удар тока, поражает тебя прямо в позвоночник, бетонные стены рушатся, охваченные пламенем, и ты видишь эту музыку, ты понимаешь: в самом сердце Азии на огненной гитаре играет чернокожий музыкант, он играет так, что кажется, будто это вертушка строчит из пулемета по рисовому полю, от него пахнет войной, ну-ка, что там написано на конверте? «Джими Хендрикс», ага, говорили, будто этот негр служил в сто первом десантном полку, послушаешь его музыку — поверишь, что это правда. А если тебе захочется забраться поглубже в сайгонскую ночь, ты найдешь там ложку, которую нагревают на огне, шприцы, которые сотнями воруют в полевых госпиталях, и маленького вьетнамца, торгующего зельем на углу улицы. Самая лучшая туземная шлюха — это героин. Он пригвождает тебя к стене, он бежит по твоим жилам, ты взрываешься как десять тысяч ракет, бешеный зверь раскалывает тебе череп. А потом ты уже не можешь без этого обойтись, надо, чтобы зверь приходил к тебе каждую ночь, ты вводишь себе его бешеную силу, силу смертельно раненного зверя, ты — обезумевший слон, который несется через джунгли.
Я прошелся по этому новому Сайгону и не почувствовал ностальгии. Одуревшие от зелья солдаты-янки, страх, казалось, уже сочащийся из стен, коррумпированная власть — говорили, что генерал Ки наведывается по секретным делам в Таиланд и привозит оттуда килограммы опиума, — все это повергало вас в ужас, точно шипящая кобра. Я пытался понять, как воспринимает все это генерал Уильям Чайлдс Уэстморленд, кумир немецких барышень во время своей учебы в Гейдельберге, выпускник Вест-Пойнта, участник высадки в Нормандии, в авангарде американской армии перешедший Рейн по Ремагенскому мосту. Как чувствует себя военачальник, привыкший точно знать, сколько солдат у него в строю, вести еженедельный учет потерь, вдобавок окончивший когда-то Гарвардскую школу бизнеса, — как он чувствует себя, посылая напичканных психотропными средствами солдат против невидимых батальонов Вьетконга. Тот, кто попал в Сайгон в 1967 году, чутьем угадывал: дядюшка Хо посеял зубы дракона на каждом рисовом поле, и всходы не заставят себя ждать.
Война не помогает забыть о несчастной любви. Возможно, именно в Сайгоне я понял, что Тина поистине принадлежит своему поколению. Поколению, которое пришло в этот мир на десять лет позже меня. Солдат, спотыкающийся и трясущийся после дозы, мальчишка, продающий наркотики на углу, — я уже видел их в Нью-Йорке. Молодые буддийские монахи, устроившие в Сайгоне шествие с требованием мира, напоминали демонстрантов в Вашингтоне. Одни играли со смертью, другие восставали против ее жестокости: придет день — и она заберет всех без разбора. Я расстался с Тиной и очутился в совсем другом мире, но этот мир был похож на нее. Здесь марсианам не нужен был посредник в лице Уолтера Кронкайта. Эта война сама по себе была марсианской. Боевые корабли империи летали над древними джунглями, и в головах происходил космический взрыв.
Я все еще стремился к ней. Мой Вьетнам — это была Тина.
…
Кейт Маколифф вернулась 17 февраля. Я сидел в моем номере в «Континентале» и печатал на машинке очередное сообщение в редакцию, когда в дверь постучали.
— Войдите, — сказал я по-французски.
Повернул голову — и увидел на пороге ее.
— Хэлло, Жак.
Я встал и пошел ей навстречу. Она протянула руку, которую я пожал излишне торопливо.