Странники в ночи
Шрифт:
Я снова увиделся с Кейт Маколифф только в июне 1990 года. Эпоха Флоры давно миновала. Но обаятельная сорокалетняя журналистка, которую в 1978 году я случайно встретил в ночном Париже, с тех пор стала знаменитостью. Ее даже сравнивали со Сьюзен Сонтаг и другими видными эссеистами. Кейт Маколифф напечатала в 1984 году книгу под названием «Почему?», где задалась масштабной целью передать дух послевоенной Америки. Когда книга вышла во Франции (во «Фламмарионе», в 1986-м), на нее обратили внимание. Кейт полагала, что следует различать эпохи «экзистенциальные», когда сознание и действие неразрывно связаны друг с другом, и эпохи «иронические», когда сознание как бы наблюдает за своими действиями со стороны. Согласно идее Кейт, XX век был экзистенциальным приблизительно до 1975 года. А затем, после окончания вьетнамской войны и публикации «Архипелага ГУЛАГ», началась
2
Здесь: реконструкция (англ.).
Книга «Почему?» поразила критиков как минимум по трем причинам. Она как бы подводила базу под модное тогда понятие «постмодернизм». Она предвосхищала будущие дискуссии о конце истории. И в довершение всего она была написана не университетским профессором, а женщиной, которая до многого дошла сама, благодаря своей журналистской работе.
Весной 1990 года один французский журнал предложил мне отправиться в Нью-Йорк и взять интервью у Кейт Маколифф. Я не заставил себя долго просить. Поводом для интервью послужила новая книга Кейт Маколифф «Mirrors» («Зеркала», «Фламмарион», 1990), своеобразное размышление о разных формах рассказа о себе: дневник, автобиография, мемуары. Короткая, но яркая книжка, очень искусно сделанная, не лишенная меланхолии.
Весенняя жара обволакивала Манхэттен прозрачной пеленой. Все газеты на первой полосе сообщали о приезде Нельсона Манделы, который должен был выступить в Вашингтоне перед конгрессом. В назначенный час я подъехал на Уокер-стрит, на ту сторону, где, судя по адресу, проживала Кейт Маколифф. На этом месте стояло старое складское помещение двадцатых годов, переделанное в двухэтажную квартиру. На фасаде еще сохранились пожарные лестницы и блоки для подъема грузов.
Я позвонил, мне ответил женский голос, и через несколько секунд дверь открылась. Я узнал Кейт Маколифф. В ее черных волосах блестело несколько серебряных нитей, у глаз появились мелкие морщинки, но это лицо по-прежнему казалось ожившей мечтой шестидесятых годов. В свои пятьдесят два года она все еще производила большое впечатление, словно бывшая звезда Голливуда или «Чинечитта».
Кейт Маколифф пригласила меня в просторную комнату — очевидно, раньше это был первый этаж склада. На низком столике лежали газеты и развлекательное чтиво, вокруг стояли кресла. Две вазы с лилиями украшали старый фабричный камин, отливавший металлическим блеском. В глубине комнаты виднелся большой стол со стульями. Возле музыкального центра были стопкой сложены диски, в углу валялся выключенный ноутбук. На стенах висели картины и фотографии.
Наша встреча длилась около часа. Первым делом я спросил у Кейт Маколифф, помнит ли она о том ужине в парижском кабаре в 1978 году. Когда я объяснил, при каких обстоятельствах мы встретились, она, улыбнувшись, узнала во мне «молодого человека, который был с Флорой». Известно ли мне, что она сейчас поделывает? Нет, не известно, сказал я.
— Флора очень успешно трудится в «Диджитал эквипмент», — сообщила Кейт Маколифф.
Мне показалось, что я слышу в ее голосе нотку иронии.
Я нажал на клавишу «запись». Трудно сказать, что на меня подействовало: то ли воспоминание о том давнем вечере в Париже, то ли особое обаяние Кейт Маколифф, которое признавали за ней авторы всех посвященных ей публикаций в американской прессе, — теперь ее часто приглашали на ток-шоу («Ко мне обращаются за советом», — сказала она мне со смехом). Так или иначе, но она была блистательна. Вначале она изложила свою концепцию дневника как отражения без отраженного объекта: делая запись в дневнике, автор воссоздает пережитое им событие, то есть переживает его вторично. Само событие стирается, а отражение, то есть дневниковая запись, остается. То же самое можно сказать об автобиографии. Чтобы прошлое запечатлелось на бумаге, надо уничтожить настоящее. Развеять миражи сиюминутного, чтобы спасти долговечное.
Затем
я стал расспрашивать ее о главе в книге «Зеркала», где говорится о новой памяти. Она охотно подхватила эту тему, важную для нее: что происходит с поколением, которое научилось описывать мир при помощи слов, а теперь воспринимает его на экране через образы? Кейт Маколифф описывала то, что она называла «кристаллизованной памятью». При неполадках в сети кабельного телевидения картинка на экране застывает, превращаясь в нечто пестрое и неразборчивое, похожее на головоломку. Но если вглядеться повнимательнее, можно различить в этой электронной мозаике очертания лица, контуры предмета. Так и наша память, объясняла она, все реже отражает явления в их неразрывности и все чаще срабатывает как вспышка, выхватывая из темноты разрозненные фрагменты прошлого. Пикассо знал: чтобы нарисовать профиль, нужны не один, а три носа.Я смотрел на Кейт Маколифф. На ней был белый костюм: длинная блузка и брюки — мягкий, струящийся силуэт. Жизнь не иссушила ее. Кое для кого здесь, в Америке, она уже стала непререкаемым авторитетом — и вот сидит и беседует запросто с никому не известным французом о вещах, которые, как ей кажется, она сумела понять. В самой ее живости была подкупающая грация. Непослушная прядь волос, упрямые скулы, голос. Я не думал, что женщина девятнадцатью годами старше меня может быть такой желанной.
Кейт понравилось, как мы разговариваем, и она стала рассказывать о своей следующей книге. У нее пока было только предварительное название: «Сироты Стены». Посмотрите, что происходит в мире с начала этого года, говорила она. Горбачев соглашается ввести в СССР многопартийную систему. Канцлер Коль добивается объединения Восточной и Западной Германии. В Венгрии и в Чехословакии впервые проходят свободные выборы. Нельсон Мандела на свободе, партия «Африканский национальный конгресс» больше не под запретом. Американская армия свергает в Панаме диктатора Норьегу. Пиночет проиграл выборы. А в Европе по Шенгенскому соглашению скоро не будет границ между странами. И все это — за каких-нибудь полгода. На моих глазах рушится интеллектуальное пространство, в котором я прожила сорок лет. А когда изменяется пространство, изменяется и наше восприятие времени. Я еще помню эпоху Рузвельта — в раннем детстве я слышала его речи по радио, а сейчас мне приходится постигать виртуальные миры.
Кейт еще о многом хотела сказать, а я уже не знал, о чем ее спрашивать. И вдруг меня осенило: я спросил, согласна ли она проиллюстрировать свои рассуждения при помощи конкретных предметов.
— Какого рода предметов? Вещей в этой комнате, например?
— Да.
Кейт Маколифф задорно повела плечами.
— А почему бы и нет? Здесь есть картины, фотографии, несколько дисков. Давайте посмотрим их, если это вам поможет. Хотите чаю?
— С удовольствием.
Она встала и вышла из комнаты.
Я подошел к стопке компакт-дисков и машинально отметил некоторые названия. «Опять шоссе 61» Боба Дилана, Элла Фитцджеральд поет Кола Портера, «Париж, 1919» Джона Кейла, Алисия де Ларроча играет Гранадоса. Саундтрек к фильму «Восемь с половиной». «От станции до станции» Дэвида Боуи. Квартет Буша играет Бетховена. Альбом «Замыкающий» группы «Джой дивижн». «Церковь язвы» Джона Кейла. «Цыганский оркестр» Джими Хендрикса. Танго Карлоса Гарделя. Два диска Лори Андерсон.
Я поднял глаза. На стене висел Микки-Маус с красными, закрученными в спираль лапами и подписью автора — «Кенни Шарф», а рядом акварель на серебряной бумаге: дамская туфелька на высоком каблуке. Под каблуком было написано: «From Andy to Tina. 1966».
Кейт вошла в комнату, неся поднос с чаем. Поставила его на низкий столик.
— Это Уорхол? — спросил я.
— Да, — ответила она. — Рисунок сделан в пятьдесят шестом, а подписан десятью годами позже. Я повесила его рядом с рисунком Шарфа, потому что между ними много общего. Оба интересны как колористы, и манера У них типично нью-йоркская.
Я подошел к фотографиям в тоненьких черных рамках, выстроившимся на стене. С одной из них улыбался красивый парень. Фон снимка был размыт. Я узнал Жака Каррера.
— Это ваш муж, верно?
— Нет, — поправила меня Кейт Маколифф. — Это фотография моего отца, снятая в тридцать шестом году. Они и правда чем-то похожи, да? А фотографии Жака вон там.
Она сделала шаг в сторону.
На первом снимке Жак Каррер, совсем юный и с короткой стрижкой, сидел на ступенях какой-то церкви. Это было похоже на кадр из старого, черно-белого итальянского фильма. На следующей, цветной фотографии он в спортивном костюме с сигаретой в зубах стоял, подбоченясь, на фоне тропических деревьев. Дальше висели другие фото, вплоть до самых недавних. По ним можно было проследить, как поседели волосы, как обозначились морщины.