Страна убитых птиц
Шрифт:
Она смотрела дикими глазами на то, как он снимал шкурку с животного.
— Что это такое? — глухо спросила она, кружась неподалеку от него, но не приближаясь.
— «Фрикаделька», — после паузы, с трудом он вспомнил название какого-то старинного, где-то вычитанного кушанья. — Под соусом «неглиже».
— Под чем? — вытаращила глаза Мария.
Он промолчал, продолжая обдирать тушку неизвестного зверя. У зверя был длинный нос, вытянутый и загнутый вверх, короткие мясистые уши и круглое жирное тело, оканчивающееся лысым хвостом.
Мария долго молча следила за его сильными, ловкими пальцами, испачканными кровью, потом подошла ближе, склонив голову, со страхом смотрела
— Стас, а это едят? А как оно называется?
Он чуть не брякнул «крыса», но удержался, крысу она точно есть не стала бы. Но подстрелил он эту зверюшку прямо в воде, когда она плескалась в большой компании себе подобных.
Разрезав тушку на куски, он встал, вытер о штаны окровавленные руки.
— Сегодня твоя очередь жарить, Мария.
Он со скучающим видом смотрел куда-то в сторону ручья, как бы между делом крутил в пальцах свой острый десантный нож с широким лезвием, с которого капала не успевшая свернуться кровь.
Мария с ужасом посмотрела на него, но ничего не сказала. А через полчаса они жадно ели горячее, истекающее жиром, слегка подгоревшее мясо.
Мария гладила рукой ствол, пальцы ее вздрагивали мелко и чутко.
— Почему человеку дано право на все, Стас?
— Какое право? — он не отрывал глаз от ее руки.
— Право судить. Кто определил, что все живое — ради человека, а не он ради живого?
Стас обеспокоенно глянул в ее лицо, он не любил, когда у нее в голосе появлялись вот такие глухие, немного надрывные нотки.
Таким же голосом однажды ночью она стала рассказывать ему о том, как их, манекенщиц, посадили в самолет и отправили в Область, обслуживать троих Иерархов, прибывших с какой-то комиссией. И как один из них деловито ощупывал ее, шамкал что-то слащавое, а у него выпадала челюсть изо рта, и он ловил ее дрожащими руками, вставлял на место, тонко и гаденько хихикал. И про чудовищные дозы какого-то допинга, доставляемого из Японии, который запивается дистиллированной водой, чтобы опухший, измятый после «пикника» Иерарх чувствовал себя мужчиной. И о том, как противно желтеет старческое тело в рассветной полутьме, а подагрическая рука шарит в приготовленной шкатулке «сувенир на память». Как сытая, рыгающая пятерка мордоворотов-охранников распялила ее подругу в бильярдной на полу, когда она чем-то не угодила Главному комиссии, тонкогубому очкастому Иерарху с потными и липкими руками. Рассказала про ее задушенные стоны из бильярдной и про то, как они гоготали, эти звери в кожаных куртках с серыми, одинаковыми лицами…
А Стас задыхался, глядя в низкий потолок избушки, от ненависти к ней, любви и ревности.
— Давай обвенчаемся? — она повернула к нему светлое лицо, смотрела нежно, чуть-чуть печально.
— А где ХРАМ и Священник? — улыбнулся Стас, разводя руками. Он перестал удивляться неожиданным поворотам ее фантазии. То вдруг она выскальзывает из-под вороха набросанной одежды и голая ходит на цыпочках по жарко натопленной избе, приложив палец к губам, таинственно приговаривает: «О-о-о, духи лесные, призраки страшные! Вот лежит ненасытный мужик и спать мне не дает… Ешьте его, ешьте, а как обглодаете косточки, так изотрите их мелко и мне отдайте, я их съем — он из меня опять выйдет! Такой же ненасытный! О-о-о! А если вздумает изменить, вы его задницей на сковородку — пусть мучается, орет и корчится! О-о-о, заклинаю вас!» Или встает утром Мария, а на лице истома, и вся она «хрупкая, тютюлишная, неприкасаемая»! И велит называть ее — Ваше Высочество! И очень сильная мигрень «накидывается». Берет любую вещь двумя пальчиками, рассматривает, словно впервые видит, а бровки высоко взлетают. Только и слышно —
«ах! ах!!»Мария чуть нахмурилась, пристально смотрит, даже глаза потемнели.
— Я тебе — священник, запомни! Я тебе и ХРАМ, и ВЕРА твоя, и ОТПУЩЕНИЕ ГРЕХОВ. Сегодня свадьба и венчание! Все.
И пошла.
Стас, разинув рот, вслед смотрит, как загребают ее «тапочки» несуразные листву пожухлую, как гордо и независимо несет она голову, вокруг вспыхивает неистовым огнем ее рыжая, пышная грива…
— РЫЖАЯ-А-А! — заорал он, приложив к губам рупором ладони.
— Чего тебе? — обернулась недовольная, исподлобья смотрит. Взяла и высунула язык, еще и кончиками пальцев по ушам похлопала, словно отряхивая что-то.
— Ну и дура! — изумился Стас, качая головой.
— Что?! — одна бровь дугой, губы поджала. Подумала и гордо: — Встань на колени! Немедленно! Проси прощения за ВСЕ МАТЕРИНСТВО НА СВЕТЕ! ИЛИ БУДЕТ ТЕБЕ РАССТРЕЛ НА МЕСТЕ.
При слове «материнство» он вздрогнул, всмотрелся в лицо ее, подумал самую малость, подбежал и упал, и голову низко склонил.
— То-то! Иди на охоту. Праздничный стол будет. Венчание, как стемнеет. Жрать потом. А ночью… Ночью будет тебе, миленькийлюбимыйненаглядныйжеланный-ро-о-одненький, как говорили древние, «и аз и ферт».
Он самодовольно ухмыльнулся, и тут же из глаз его искры посыпались. Маленький кулак, а крепкий.
— Совсем дурак! — пальцем по его лбу постучала. — Не родился еще тот мужчина на этом свете, что сможет женщину, когда она сама того желает, до конца выпить! Вы от нас происходите, а не наоборот.
— Из Адамова ребра Бог сотворил… — робко начал он.
Она презрительно оглядела его, коленопреклоненного, фыркнула.
— «Ребра»! А из чего Адаму эти ребра сделаны были?
Стас озадаченно молчал, смотрел снизу вверх.
— Из верхних зубов гигантской рыбы. А рыба женского рода.
— Мужского тоже, — робко вставил он, — есть икра, есть молока!
— Что ли «РЫБ»?
Она презрительно скривила губы, отвернулась и пошла.
А он, потрясенный железной женской логикой, смотрел ей вслед. И проводил взглядом до самой избы. Только когда открылась и закрылась за ней дверь, встал, взял прислоненный к дереву лук, стрелы, пошел по тропе. Нужно было готовить «праздничный свадебный стол». Стас был абсолютно уверен, что она не шутила с венчанием.
В ХРАМЕ леса было призрачно и зябко. Скрипели и маялись на ветру голые, облепленные прошлогодним мхом, редкие стволы деревьев.
К вечеру пошел дождь. Моросящий, нудный и тоскливый дождь декабря. Оставалось два дня до Нового 2120-го года.
Они находились в четырехстах километрах от ЦЕНТРА. И это после почти пяти часов лета. Вертолет с Иерархами сразу, как только они оказались за пределами города, был тут же прижат к земле неизвестно откуда свалившимся «перехватчиком» и после десятиминутной радиоругани расстрелян в упор. Командир машины Президента, синюшно-бледный, с трясущимися руками, едва-едва ушел, набрав предельную скорость и нырнув в низкое клочкастое облако, тянувшееся на километры вдоль какой-то реки.
Приборы вертолета, куда бы они ни пытались ткнуться, постоянно регистрировали в воздухе то пару «перехватчиков», на бреющем проносящихся в стороне, то группу вертолетов Армии, разлетающихся врассыпную и собирающихся по команде.
Их искали.
В конце концов им пришлось сесть в глухом уголке Силемских болот, недалеко от кромки редкого мрачноватого леса, прямо в овраг.
В этом месте овраг был широк, делал изгиб и уже от изгиба быстро сужался в черную, бездонную щель. Как высмотрел пилот эту округлую каменистую площадку в широком месте оврага, оставалось загадкой.