Стервятники
Шрифт:
Откуда было знать Новикову, наглотавшемуся мистики и кровушки, связанных с проклятой, снившейся по ночам золотой жилой, что ничего не ведал на самом деле практически пришедший к жиле Горлов, что привычная для него секретность сыграла с ним злую шутку, а теперь играла ее и с Новиковым.
Но неведомым образом оказавшиеся у Горлова бумаги и полуистлевший кожаный лоскут с чертежом - всё это так напугало Новикова, что хватило его на единственное: наказал Леоновым бумаги «вашбродия» хранить, а самим помалкивать. До определенной поры. Новиков пообещал найти братьев после того, как удастся устроиться, и минует опасность попасть под красный террор. Надо подождать, сказал Новиков братьям, до спокойных времен.
Он много еще чего им говорил.
В пригороде Иркутска Новиков и Леоновы распрощались. Парни устремились в Александровку, предварительно избавившись от карабинов и прочей белопартизанской атрибутики. То же проделал и Новиков, убежденный, что в большом и бурлящем Иркутске его появление будет незаметным. Не в штабе же у Колчака служил он, в конце концов.
Эх-ма, благие желания да Богу бы в уши! От зоркого пролетарского глаза колчаковский командир не спрятался. На вторую ночь за ним пришли суровые дяди в порыжелых кожанках. Иркутские чекисты не дремали, как и доброхоты-соседушки.
А чего он, бравый начальничек белопартизанского отряда, хотел-то? Аль запамятовал, как на кауром жеребце гарцевал, поскрипывая новехонькими ремнями амуниции на серой бекеше со смушковым воротником, в лихо заломленной косматой папахе, как поигрывал, щерясь, нагайкой, то и дело сплевывая через зубы? Специально гарцевал и красовался - словно мстил притихшей соседской своре, всем этим крикливым, насмешливым бабам, которые столько раз поносили его ранешне последними словами, когда только одним и промышлял - заливался горькой под воротник, до беспамятства, от страха и безысходности, от убогости своей и ненужности в этой жизни. А вот и перевернулась, как верил тогда, жизня гладким боком кверху! Нате вам, с кисточкой! Жритя, коровы брюхатые!.. Да-а. Вот и аукнулось гарцевание. И знал же, знал! Предполагал, что такое случится! И снова эта дурацкая надежда на глупый «авось». Столько раз этот «авось» хлестал наотмашь, бил с размаху о стол, бухал по маковке - ан, нет! Полез в теплую домашнюю конуру, как пес шелудивый.
Две недели спустя, которые Новиков провел в подвале Иркутской губчека, он, измочаленный чередой допросов, недосыпом, голодом и регулярными порциями добротных тумаков и пинков, оказался в концентрационном лагере для «всякой недобитой белой сволочи».
Кстати сказать, братцы Леоновы под родной крышей тоже задержались ненадолго. Почуяли вскорости «ба-альшой антирес» к себе со стороны местного красного ревкома, но благополучно смылись из Александровки и по железной дороге, а где и пехом, добрались до Читы.
Здесь поновой подрядились на то, что умели: амуниция казенная, винтовочка трехлинейная, харч исправный - ура, бей краснопузых!
Последнее выходило плохо, через пару месяцев и вовсе такая духота настала, что пришлось братцам в числе прочих остатков белого воинства уносить из Забайкалья ноги подобру-поздорову за голубую Аргунь.
«КРАСНОВ Егор Савич, 1889 г.р., урож. дер. Байдино Минусинского уезда Красноярской губ., промысловик-охотник, ранее работавший проводником экспедиции треста «Союззолото».
28 ноября 1927 г., г. Иркутск,
показал:
«...В шести верстах от указанного места имею зимовье. Так как в октябре с.г. сезон полевой работы экспедиции был завершен, я получил расчет и вернулся к охотничьему промыслу. В середине ноября вышел в тайгу проверить силки, капканы на зверя. Намерение было от низовий р. Шумак подняться вверх до гольцов. Так и сделал. Но в распадке у подножия горы
Цогол нашел свежие следы медведя-шатуна и пошел по следам. Медведя нашел в глубине распадка на расстоянии полуверсты, когда он ворошил смерзшуюся кучу валежины. Из берданы выстрелил два раза, но шатун ушел, а я подошел к куче. Там оказались три человеческих трупа. Сверху была валежина, а трупы еще и каменной россыпью присыпаны, но медведь их успел почти разрыть. Это было обнаружено мною 19 ноября с.г. Трогать ничего не трогал. Сразу же снова завалил камнем, валежиной и снегом, а сверху по кругу напрыскал керосину из фляжки, чтобы зверь снова не пришел. Потом пошел в пос.Аршан и заявил в милицию...»Из опердонесения полномочному представителю ОГПУ,
«В дополнение к опердонесению от 24. XI .27 г. сообщаю. Личности убитых установлены. Ими являются уполномоченные Золототреста Шведов, Дорожный, Новиков. Убиты из огнестрельного оружия, предположительно охотничьего. Сообщаю, что ранее имелась информация о том, что указанные лица погибли в результате несчастного случая 24. VII .27 г.: со слов рабочих экспедиции, утонули во время возвращения из экспедиции при переправе через р.Шумак в районе Тункинских гольцов...»
ХРАНИТЕЛЬ ( IV )
Хранитель не знал, что Смены не будет. Он напрасно ждал известия - Голоса, возвещающего: новый Хранитель пустился в Путь, чтобы заступить на стражу. И не потому, что стал Хранитель старым и немощным, неспособным сконцентрировать свою энергию в тугой клубок слуха. Слуха, способного через огромное пространство степей и горных хребтов услышать Известие.
Рухнули Устои. Нет, каждое утро лучи Желтого Бога по-прежнему красят в карминовый цвет святую вершину Далан-Тан-Уула. И в назначенное богами время избранные молодые ламы, как и прежде, застывают на гранитных Плитах Пронзительного Взгляда. Горят священные огни, вращаются молитвенные барабаны, курятся благовония под неусыпным Большим Глазом. Три дня и три ночи. Но на утро четвертого дня никто не опускает легкие тела в гранитные саркофаги, не наваливает на заживо погребенных вечную тяжесть гранитных крышек.
Для туристов остались мифы про чудодейственную силу самадхи. В оплачиваемую звонкой монетой экзотику превратились таинственные священнодействия Большого Храма.
Нет, остались, остались Убежденные! Ревностно следующие заветам и обрядам, ритуалам и церемониям. Курятся благовония за крепкими стенами затерянных среди горных тибетских круч монастырей, вращаются молитвенные барабаны - кюрде, бережно разворачивают пыльные свитки на старомонгольском суровые, преисполненные аскетизмом Веры Убежденные.
А ниже облачных высей, в наполненных теплом и светом долинах, давным-давно разворачивается другая, неведомая Убежденным, - и, тем более, старому Хранителю, шесть циклов стоящему на страже Золотой Чаши, - непонятная и тревожащая суета.
Переплела Веру, удушая стальными кольцами, зловещая, смертельно-ядовитая змея. Давно захватила в свои всё туже и туже смыкающиеся объятия. Огромная, непобедимая. Не сказочный
Великий Дракон, а змея в тысячу жал, подлая, коварная. Бессильны в борьбе с нею Великое Откровение Самадхи, бессильны пусть даже тысяча тысяч Посвященных, прошедших в Джокане, Лхасе и других священных местах таинство приобщения к Пронзительному Взгляду. Поздно.
И давным-давно уже поздно. С той поры, когда сильный понял, что он сильный, а слабый узнал, что он слаб. Слаб - рядом с сильным. Тогда и выползла на свет Змея. Змея, страдающая от жажды. От Жажды Власти. И что даже самая Высокая Вера рядом с Властью, с жаждой обладания ею!
Власть сломает любую веру, подчинит ее, уничтожит. А уничтожив, - придумает другую, послушную, нужную, как инструмент. Прялка - пряхе, топор - плотнику, копье - воину, скипетр - монарху. И что они - крутящиеся кюрде за монастырскими стенами, молитвы и старинные пергаменты? Рухнули Устои.