Чтение онлайн

Комендант взглянул вопросительно на Суворова. Александр Васильевич рассказал ему под строгим секретом все, что услышал от Позднеева, поведал и о том, что Монбрюн проявляет интерес к Пугачеву.

Суворов решительно сказал:

— Я согласен с мнением Алексея Ивановича. Зачем озлоблять Дементия без нужды?

Уже темнело, когда Дементий подошел к своему домику вблизи крепостной стены, обращенной к Дону. С реки веяло прохладой, в небе зажглись первые звезды.

Жена Дементия, Дарьюшка, степенная и почти такая же неразговорчивая, как и ее муж, снимала с веревки высохшее белье.

— Ну как, зачем

тебя вызывали?

Суровое лицо Дементия смягчилось, он ласково сказал:

— Это по моему прошению… Должно, освободят меня от склада.

— Вот и хорошо, — облегченно вздохнула жена. — Проживем и так неплохо: ты будешь чеботарить, а я, как и прежде, офицерское белье стирать. — И добавила: — Там тебя Петр Севастьянович дожидает. Тоже беспокоился, зачем вызывали.

Заслышав голос отца, на крыльцо выбежали дети: пятилетняя розовощекая Маша и, старше ее на год, смугловатый озорной Коля.

— Ты что же пряника-то не принес? — строго спросил Коля.

— Ну-ну, командир какой нашелся! — усмехнулся Дементий. — Завтра принесу, сегодня не до того было.

Дементий вошел в горницу, где ожидал его урядник Азовского казачьего полка Правоторов, с саженными плечами, с грубыми, точно наскоро вырубленными, чертами лица, но с добрым и умным взглядом светло-серых глаз. Он был одностаничником Дементия. С детства дружили, потом сражались с наемными войсками Фридриха, с турками…

Отвечая на вопрос, Дементий рассказал старому другу о беседе в комендантском доме.

— Значит, ты с генералами дружбу завел? — пошутил Правоторов. — А вот насчет войны что спросил тебя Суворов, видать, дело важное. Неужто опять начнется, как думаешь?

— Про то и генералам едва ли ведомо, — ответил хмуро Дементий.

— Знаешь, гутарят, что неспокойно во многих станицах. А вдруг другая война грянет — против панов? Дюже лютуют они, особливо после войны, что поднял брат твой Емельян, да будет ему царствие небесное, — перекрестился Правоторов по-раскольничьи, двумя пальцами. — Да и у нас на Дону Екатерина последние вольности казачьи рушит…

Петр Севастьянович вынул из кармана чекменя смятую бумагу — листок «Московских ведомостей».

— Лавочник мне колбасу в нее завернул. Вот послушай!

И, запинаясь, медленно водя толстым волосатым пальцем по строкам, он прочитал:

— «В 7-й части, на Арбате, в Кривоколенном переулке, в доме под № 12, в приходе святой Троицы, продается человек 18 лет, который отменно хорошо бреет и кровь пускает из руки и из ноги, такожде пьявки припускает. Цена тому человеку — 300 рублей. Там же продается жеребец вороной, бежит отменно красиво и быстро, нрава тихого и скромного, цена — 300 рублей».

— Как же так? — возмутилась обычно спокойная и молчаливая Дарьюшка. — Людьми торгуют, проклятые, словно бубликами! Ведь того и в Туретчине нет, — отец мой в плену был, сказывал, что лишь полоняниками там торгуют, а чтоб поселян продавать, того даже у нехристей обычая нет.

Казаки переглянулись, но ничего не ответили.

Правоторов стал опять читать:

— «За Москвою-рекою, близ Москворецкого моста, в доме под № 3, в приходе Софии Премудрой, продается кучер весьма толстый, кучерявый, 30 лет, с женою оного 23 лет. Цена обоим вместе 450 рублей, а порознь — по 250 рублей. Там же продаются дрожки беговые, кучерский армяк и шапка с павлиньими перьями, цена за все 100 рублей».

Дарьюшка вытерла концом платка набежавшие слезы:

— Вот ироды подлые — мужа и жену разлучают, в рабство

продавая!.. Тьфу, и слушать больше не могу! Пойду детей спать укладывать, а потом вечерять вам соберу. — И она вышла из горницы.

Прерывающимся от гнева голосом Петр Севастьянович прочитал еще одно объявление:

— «На Плющихе, во 2-м квартале, в доме под № 17, в приходе Трех святителей, продается изрядно знающий свое дело парикмахер 23 лет, с женою 19 лет, умеющий читать и писать. Цена, тому парикмахеру — 500 рублей, жене — 250 рублей».

— Фу, нечисть какая! — отбросил Правоторов листок, точно ядовитую гадину. — К тому подлому делу — продаже крепостных — они даже святыни приплетают: и Троицу пресвятую, и Софию Премудрую, и некоих трех святителей. Да как же все это церковь терпит?!.

Дементий ударил кулаком по столу так, что пламя свечи высоко взметнулось.

— Вот, Петро, ежели б тебя так продавали, как парикмахера того, поди, надбавку тож сделали б за грамотейство твое… То-то было бы весело и почетно тебе от надбавки той! — И, помолчав немного, добавил с еле сдерживаемым гневом: — Да, измываются над людьми, как хотят!

Правоторов, смотря прямо в глаза Дементию и понизив, голос, спросил настойчиво, пытливо:

— А что, ежели опять потрясти барскую нечисть? — Да еще сильней, чем то сделал брат твой Емельян? Как поступишь, если сам народ с боем вновь начнет добывать себе волю? Неужто в домике своем схоронишься, около жены и малых детушек?.. Учти и то: широко ходит в народе молва, что не Емельяна казни лютой предали, а беглого каторжанина некоего, а Емельян жив остался, только укрывается он незнаемо где да выжидает, пока народ вновь с силами соберется, а тогда он опять, дескать, во главе станет.

Кровь бросилась в лицо Дементия. Он будто помолодел, оживился, глаза засверкали.

«Ну, чистый Емельян!.. Как две капли схож!» — подумал восхищенно Правоторов.

Дементий прошелся по горнице, стуча подковами сапог. Потом, немного успокоившись, обнял рукой за плечи Петра Севастьяновича и сказал прерывисто, глухо:

— Воля народная!.. Целые реки крови чистой пролилось за нее! И еще прольются моря-окияны той крови… Но не время ныне, Петро, подымать народ на дело святое. Сила пока что на их стороне… Вот ежели на Дону, среди казаков и крестьянства волнения большие поднялись бы, тогда, может, и приспел бы час. — И добавил горячо: — Мне жизнь не дорога, Петро. Надо будет, и я пойду со всеми. — Он расстегнул ворот рубахи, как будто, тот душил его, и сказал тихо, страстно: — Горит во мне кровь Емельяна!.. По ночам вижу его на плахе… и всех других вижу убитых, замученных, на каторгу сосланных…

Петр Севастьянович сидел молча, в тяжком раздумье, наконец промолвил:

— Видно, уж так, надобно погодить. А все ж, если и не доживем мы, верю твердо: будет отомщена кровь Емельяна и всех тех, кто за волю народную бились, себя не щадя!

Зима сдалась в конце марта, снег потаял, но ранняя весна еще не пришла, наступило какое-то безвластие в погоде.

Холодный дождь пригоршнями бросал в окна капли, стучал в стекла, так требовательно, что они дребезжали. Пронзительный ветер то налетал неровными порывами, то ослабевал, точно в изнеможении, то вдруг вновь подымался с удвоенной силой, яростно завывая в ночной трубе и сотрясая двери. И когда ослабевал его натиск, слышно было, как на дворе разливается шумными потоками вода.