Чтение онлайн

— Да не мешайтесь вы, господин офицер, в наши плотницкие дела, прошу вас Христом-богом! Вы еще в люльке лежали, а я уже мастером был. Меня сам Федор Федорович Ушаков да и капитан первого ранга Сенявин куда как хорошо знают, работу нашей артели уважают и нас, володимирцев, в пример другим артелям ставят.

— Ну ладно, ладно, старик, — улыбался инженер. — Я ведь только совет дал тебе, а там как знаешь…

Вот кто-то затянул широкую, как Волга, песню: «Эй, дубинушка, ухнем!..» — и, подхватываемая все новыми и новыми голосами, заглушая все другие звуки, рванулась, полилась

она мощным, вольным потоком над морским прибрежьем.

Глядя на огромный остов строящегося линейного корабля, думал Позднеев: «Этот корабль вскорости украшением Черноморского флота будет. Оснастят его, пушки поставят, станут на свои боевые места моряки русские — и будет он резать острым форштевнем бушующие волны, не страшась никаких бурь. И не только на черноморских просторах, но и подалее, — всюду будут реять наши флаги на страх врагам и на утешение друзьям. Пройдет время — и безбрежная ширь развернется перед Россией. Сие чую я всей душой… да и Александр Васильевич в то накрепко верит».

Монбрюн, стоявший тут же, пренебрежительно заметил:

— Зря поспешают: все равно оснастка еще не скоро будет готова.

Перебирая в руке собранные им образцы просмоленных канатов, и парусов, он бережно сложил их в полотняный мешочек, взятый им тут же, на верфи. Потом вынул из кармана короткую трубку сандалового дерева с заложенным в ней табаком и закурил. Повеяло приятным душистым дымком. И почти тотчас же к виконту подошел плечистый статный старик — капрал роты Самогитского гренадерского полка, охранявший верфи. Приложив два пальца правой руки к треуголке, он вежливо, но настойчиво сказал:

— Прошу погасить трубку, господин капитан-лейтенант. Курить на верфи строго запрещено. Вам ведь это известно, не впервой вы у нас.

— Запрещено? — презрительно поднял тонкие брови виконт, пуская клубы дыма прямо в лицо старому солдату. — А ты, олух, не знаешь, что ли, кто я такой?

Кровь бросилась в лицо капрала, он хотел что-то сказать, но сдержался. Сделав крутой оборот направо и пристукнув каблуком, поспешно отошел.

Позднеев закусил до боли губу. Наглая выходка Монбрюна возмутила его, но он вспомнил наставления Суворова: «Будь гораздо осторожным», — и подумал: «Нельзя сейчас портить отношения с виконтом. Потом расквитаемся за все!»

Спустя минуты две к капитан-лейтенанту поспешно подошел знакомый Анатолию поручик Самогитского полка Павлов, за ним в двух шагах следовал старый капрал. Четко отдав честь капитан-лейтенанту, Павлов резко заявил:

— Капитан-лейтенант, вы дважды уже бывали на наших строительных верфях и хорошо знаете, что курение здесь не разрешается никому. Извольте погасить трубку.

— А если не погашу, тогда что? — высокомерно усмехнулся виконт.

— Немедля сообщу о сем начальству, а оно доложит генералу Суворову.

Монбрюн немного побледнел. Передернув плечами, он бросил небрежно:

— Впрочем, я уже докурил. Не делайте бури в стакане воды. Как говорят на Востоке, сотрите с поверхности вашего настроения пыль несправедливой гневности.

За этим столкновением следили несколько рабочих, обтесывавших бревна. Позднеев услышал,

как один из них с каким-то весело-злым выражением сказал другому: «Прищемили хвост вороне в павлиньих перьях…»

Вечером Анатолию удалось остаться наедине с Ириной: сэр Крауфорд вместе со старшим клерком Саймондсом и Гусятниковым занялись переговорами о новых сделках и подсчетами доходов. Монбрюн пропадал где-то еще с утра.

Склонив голову, Ирина печально сказала Анатолию:

— Завтра вы уезжаете, и мы опять расстаемся, быть может, ненадолго, а может быть… навсегда.

— Нет, что вы, мы обязательно будем видеться, — горячо ответил Позднеев.

Она подняла глаза:

— Так вы и вправду любите меня?

Анатолий взял ее за руки и спросил решительно:

— Ответьте мне по совести: вы счастливы в замужестве?

Слезы набежали на глаза Ирины. Прерывающимся голосом она сказала:

— Я очень… очень несчастна.

— Вам надо порвать с Крауфордом.

— На деле я порвала с ним уже давно. Мы только живем под общей крышей. Но добиться развода очень трудно. Знаю, Крауфорд не согласится на него. Уехать в Петербург? Тоже нельзя: мой паспорт у мужа, а без паспорта я не могу добраться да столицы.

— Тогда единственный исход: я найду для вас убежище где-нибудь здесь, на Дону, в станице.

Ирина печально покачала головой:

— У британского льва цепкие когти… К тому же это повредило бы вам, и без того вы в опале.

— Меня это не заботит, лишь бы вам вырваться на свободу!

— Я не хочу вредить вашей судьбе. Темна, беспросветна будет моя жизнь без вас, но бежать с вашей помощью мне нельзя — ведь вас за это могут в Сибирь сослать!

Вся скорбь, накопившаяся в ее сердце, отразилась в глазах. Небольшого роста, стройная, как тростинка, она была похожа на горько обиженную девочку.

Анатолий нежно гладил ее светло-каштановые волосы, целовал влажные от слез щеки, глаза, взволнованно шептал:

— Ничего, ничего… Мы еще будем счастливы.

Расставаясь с Ириной, Анатолий сказал:

— Едва ли мы скоро увидимся. Знаете что: приезжайте к нам на крещенскую ярмарку. Встретимся часов в двенадцать у лавок золотых дел мастеров. — И добавил: — Подождите до весны, а тогда непременно устрою ваш побег.

Вечером под крещенье пришел к Позднееву архитектор Павел Петрович Смолин. Оба они успели подружиться за две последние недели, которые провел Смолин в крепости.

Анатолий показал Смолину старинную бронзовую статуэтку, купленную им когда-то в Париже. Она изображала однорукого старого воина с поднятой наполовину сломанной шпагой, как бы готового отразить нападение. Казалось, все для него было кончено, пощады от врагов он не мог ждать, но суровое, мужественное лицо его, воинственная поза говорили о гордой решимости биться до конца.

Рассматривая статуэтку, Смолин сказал:

— Прекрасным мастером она изваяна. А почему левой руки нет у воина по самый локоть? Отбита, что ли? Да нет, непохоже…