Стеклянный город
Шрифт:
— Я! Я всего-навсего Лаэрт Отважный! — рявкнул он, — но ты-то Бриан! Ты же святой! Ты — честь Лесовии! Я же в тебя поверил!
— Ну, так и верь до конца! — сказал я, — может, я не святой, а дьявол, но я не проиграл ни одного сражения. Я не проиграю и эту войну. В Тифоне я оставляю Кастора, Деветьера и самого герцога Тифонского. Через месяц мы сюда вернемся. Ты со мной или нет?
— Да! — ответил он громогласно, — и чтоб ты провалился!
Жаль, но друзьями мы так и не стали…
Эрна приехала, когда меня уже обработал дворцовый лекарь. Я лежал на диване, а внизу на площади
— Ты уже выбрала себе комнату?
— Нет еще. Раздевайся и разматывайся.
— Может, уже не надо?
— Нет уж. Раздевайся.
Она была сосредоточенна, и серьезна, и как будто совсем не рада взятию города. Ни торжества, ни благодарности не увидел я на ее лице, одну бесконечную усталость.
То, что она делала со мной, было совершенно невероятно. Под руками ее рана моя начала прямо на глазах затягиваться. Я перестал дышать. Я видел чудо! Наверное, эта женщина и правда могла оживить из мертвых!
— Ну что? Тебе легче?
— Мне замечательно.
— Тогда встань, покажись толпе. Они давно тебя требуют.
— Ну и пусть себе требуют.
Я поймал ее за руку, иногда это мне позволялось. Манжет ее грубого платья был так туго стянут, что не открывал даже запястья.
— Я тебя не понимаю, Бриан, — сказала она, — доставь людям радость. Разве трудно выйти на балкон и махнуть рукой?
— Знаешь, — признался я, — иногда это просто невозможно.
— Почему?
— Потому что меня здесь знает каждая собака! Это мой родной город, Эрна. Я же говорил тебе, что я не настоящий Бриан.
Она кивнула, а я всё сжимал ее горячую руку, не решаясь рассказать всё до конца. Потом без доклада вошел герцог Алонский, он был румян и зол.
— Бриан, все схвачены!
— Отлично. Куда ты их отправил?
— В Серую Башню, конечно! Пусть посидят там сами, упыри!
Эрна глянула на него исподлобья и отвернулась. Он молча попятился и закрыл за собой дверь.
— Я же просила тебя не верить этому человеку!
— Эрна! Этот человек по моему приказу посадил за решетку всю Тайную Канцелярию епископа Суанского! Всех палачей, дознавателей, доносчиков и его самого! И теперь я сделаю с ними то, что ты захочешь, звезда моя. Только скажи.
Эрна опустила глаза, потому что сверкнули они жутко и беспощадно, лицо сразу стало суровым.
— Это твоя заслуга, Бриан. А этот человек — предатель. Он предал свой город и свою жену.
— Это неправда.
— Это правда. Это знают все.
— Но в этом нет его вины, Эрна! Я тебе потом расскажу.
— Я не желаю ничего о нем слышать, — заявила она непреклонно и даже забрала свою руку, — и послушай меня хотя бы в одном — он не должен видеть статую!
— Конечно, — сказал я заворожено, — как хочешь. Она твоя.
Потом Эрна ушла по своим делам, и я так и не дождался не то что поцелуя в благодарность, а даже радости на ее лице. Мне казалось, что я бегу за собственной тенью. Чем больше я для нее делал, тем больше она отдалялась от меня.
Я, как всегда, не любил большие шумные пирушки. Вечером мы заперлись с Амильо и неплохо напились вдвоем.
— Кто эта женщина? — первое, что он спросил,
когда в голове помутилось, а язык развязался.— Моя знахарка, — ответил я.
— Какие у нее ужасные глаза!
— Она колдунья.
— Где ты ее подобрал?
— Прибилась к обозу…
Распили еще одну бутылку. Больше он про Эрну не спрашивал. Да и у меня были свои вопросы.
— Итак, Амильо, город наш. Дворец наш. Где же твоя бесценная вещь?
— Ее нет, — сказал он с досадой, — я же тебя предупреждал! Поздно!
— Так что это было?
— Циклус. Живая статуя. Он знал всё.
— И ты бы мог ее оживить?
— Я? Не смеши… Это могла только моя жена. Теперь никто не может, — он треснул бокалом по столу, — поздно! поздно! Уже тогда было поздно… Когда я просил тебя, она была уже мертва.
— А как она к тебе попала? — я имел в виду статую, и это был самый больной для меня вопрос.
Герцог ответил просто, не скрывая:
— Я купил ее у хозяина. За пять тысяч золотых дорлинов.
Что-то при мне никаких денег не было!
— И он так сразу согласился? — спросил я.
Амильо кивнул.
— Конечно. Этот болван понятия не имел об истиной цене своей статуи! Он вообще оказался припадочным: перерезал всю семью и сбежал.
Теперь я треснул бокалом по столу.
— Припадочным!.. Говоришь, пять тысяч ему заплатил?
— Да. За обычную поделку это немало.
— Это целое состояние.
— Для таких, как этот актеришка, конечно! Он и не раздумывал.
— И что, ты самолично приходил к этому актеришке?
Герцог и на меня посмотрел как на деревенщину, а я просто хотел узнать, кто имел со мной дело.
— Нет, конечно. Для этого существуют слуги.
— И они живы, эти твои слуги?
— Откуда я знаю! — поморщился он, — что ты привязался!? Кто да за сколько? Какая теперь разница? Статуи нет, Анриетты нет! Всё! Конец! Вот только это и осталось!
Амильо выложил на стол свой синий обруч. Похоже, он с ним не расставался.
— Хочешь?
Что я мог сказать? Конечно, хочу!
У степи не было горизонта. Травы низко клонились от ветра, и быстро бежали по небу пушистые облака. Я шел. Никуда и ниоткуда, просто шел, расправив плечи, подняв подбородок, размахивая руками, и идти было радостно. Потом я бежал, едва касаясь земли, всё быстрее и быстрее, я торопился. Потом я увидел женщину и коня, на которого она собиралась сесть, и закричал, что есть силы: "Марта! Подожди! Марта!!!" Но меня было не слышно, и она не услышала, она просто засмотрелась на облако, и я успел подбежать, успел заглянуть в ее голубые огромные глаза и протянуть к ней руку, которая, конечно, прошла насквозь.
"Марта, я же тут, рядом! Ты видишь меня? Ты простишь меня когда-нибудь, Марта? Ну, как же мне докричаться до тебя!"
Она смотрела сквозь меня и не видела, потом вскочила на коня, отъехала, и почему-то обернулась. Губы ее шевельнулись, но слов я не разобрал. Я долго бежал за ней вслед, зная, что никогда не догоню ее…
Когда я увидел обруч на столе, то понял, что он потух. Теперь он блестел, как обыкновенная синяя стекляшка.
— Можешь его выбросить, — сказал Амильо безразлично.