Чтение онлайн

— Во-первых, фу…

— И я не твоя забота. Ты это понимаешь?

— Да. Да, понимаю. — Я не лгу, но не могу сказать ему правду. Как сказать шестнадцатилетнему подростку, что он был единственной причиной, по которой ты вставала с постели неделями и неделями после аварии? Что весь мир был кислым и пепельным, кроме него, поэтому ты совершала всевозможные подлоги и фальсификации, чтобы убедиться, что они никогда не смогут отнять его у тебя? Что он — единственная вещь в единственном списке, которая когда-либо будет иметь значение?

Мы уже на Кладбищенской Дороге, поднимаемся на холм мимо Dollar General

и похоронного бюро.

— Просто ты заслуживаешь гораздо большего, чем все это. — Я жестом показываю в окно на Иден. На мерцающий неон аптеки и затянутые туманом тротуары, пустые, если не считать убогих зарослей чертополоха и янтарных ореолов уличных фонарей. — Ты такой умный, и оценки у тебя такие хорошие…

— Почему ты так думаешь? — Джаспер выпрямляется и смотрит на мое лицо со странной, навязчивой настойчивостью. — Почему, по-твоему, я работаю в два раза усерднее, чем все остальные в классе?

— Потому что ты хочешь выбраться отсюда. Я знаю. Я работаю над этим, просто дай мне еще немного…

Джаспер трясет головой и ударяется спиной о сиденье. В зеркале заднего вида виден яростный оскал его рта.

— Знаешь что? Я сегодня останусь у Логана, остановись здесь.

— Джаспер, эй, ну же… — Но он уже нащупывает защелку. Он натыкается на бордюр, пока грузовик еще движется, и хлопает дверью одной рукой. Один раз он оборачивается. — О, эта дама передала мне сообщение для тебя. — Он говорит это с глубоким отвращением человека, который слишком стар для секретных посланий и кодов и не может поверить, что его заставляют в этом участвовать. — Послание такое: десять, десять, девяносто три.

Он уходит, руки засунуты в карманы, рюкзак перекинут через плечо.

Я простаиваю на обочине так долго, что такси наполняется жирным дымом, а небо превращается в звездную копоть. Интересно, как Элизабет Бейн узнала об этом, и узнал ли Джаспер цифры, или даже он забыл мою настоящую дату рождения. Интересно, позволит ли мне государство обжаловать его опекунство теперь, когда я стала совершеннолетней, или же Джаспера отберут у меня, обвинив в подделке документов и краже личных данных.

Эти мысли — пустые, отстраненные, потому что я уже знаю, что буду делать. Я знаю это с той секунды, когда Бейн произнесла имя моего брата на заднем сиденье своей машины, несколько недель назад. С тех пор я все время притворялась, мечтала о старом доме, великой тайне, мальчике с секретами и шрамами. Таким, как я, лучше не мечтать.

Где-то перед полуночью я отъезжаю от обочины и делаю широкий разворот на пустой улице. Я возвращаюсь в Старлинг Хаус, и ключи Артура прижимаются к моему бедру, словно холодные пальцы.

Днем Дом можно принять за обычное здание, а ночью — никогда. Он имеет неясную топографию сна или тела, с бесконечными, извилистыми коридорами и лестницами, которые поднимаются под неестественными углами. Стены то поднимаются, то опускаются, словно огромная грудная клетка, и Артур подозревает, что если бы он прижал ухо к штукатурке, то услышал бы тонкое биение сердца где-то под дубом, сосной и штукатуркой.

В большинстве ночей Артура это успокаивает — приятно представить, что он не один противостоит Чудовищам, даже если его единственный союзник — старый глупый дом с амбициями разумного, — но сегодня в доме неспокойно. Каждый гвоздь беспокойно поворачивается в своем отверстии, а черепица на

крыше лязгает, как дребезжащие зубы. Водосточная труба бьется о стену в тревожном ритме женщины, барабанящей ногтями по столу. Артур успокаивает ее, как может, обновляет защиту и перепроверяет чары, но погода стоит мягкая, а двери заперты. Он долго лежит без сна, прислушиваясь, и засыпает только тогда, когда Бааст сворачивается калачиком у него на груди.

Когда он просыпается, Бааст стоит над ним, выгнув спину и поджав хвост. По коже Артура пробегает холодный сквозняк, и он вдруг осознает, что парадные ворота открыты. И входная дверь тоже. Он выглядывает в круглое окно, чтобы увидеть призрачное движение тумана по земле, а затем босиком сбегает по ступенькам с мечом в перевязанной руке.

Ни на третьем этаже, ни на втором ничего нет. Ощущение в затылке, похожее на дрожание паутины, приводит его на кухню, но там пусто, только слабо фосфоресцируют часы в микроволновке.

Что-то щелкает, как затвор фотоаппарата. Это из кладовки.

Он открывает дверь, и свет отражается от ржавых банок и старых консервов, их содержимое серое и клейкое. Ковер откинут, под ним — идеальный квадрат темноты в полу.

Люк открыт.

Артур видел его открытым лишь однажды, когда ему было одиннадцать лет. Его мать дождалась полудня в день летнего солнцестояния, а потом опустилась на пол и отперла его. Затем она взяла его за руку и повела вниз, в темноту.

Он помнит ступени, скользкие и бесконечные. Он помнит, как провел рукой по стенам и обнаружил, что они мокрые, плачут холодной водой. Он помнит, как плакал, а мать заметила, но не остановилась.

Он не понимает, как дверь снова открыли — ключи хранятся в его комнате, а это не те замки, которые можно взломать, — но мысли его стали очень медленными и простыми. Он — Смотритель Старлинг Хауса, а замки не работают.

Артур спускается под Старлинг Хаус второй раз в жизни, его сердце бьется ровно, татуировки горят на коже.

Стены из гладкого известняка, не тронутого ни киркой, ни зубилом; как будто мир раскололся и кто-то построил в образовавшейся щели лестницу. Здесь должно быть совершенно черно, но туман имеет свой собственный призрачный отблеск лисьего огня.

Снова раздается звук, этот неестественный щелчок. Артур выхватывает меч и идет быстрее.

Лестница не ведет ни в комнату, ни в покои — она просто заканчивается, упираясь в огромную плиту первой двери. Он видит цепи, все еще натянутые на поверхности, и замок, все еще закрытый, но перед ним стоит какая-то фигура, бледная в туманном свете.

Артур не колеблется. Он спускается по последней лестнице и замахивается. Уродливый удар, как у дровосека, но его хватило бы, чтобы разорвать только что вылупившийся кошмар. Вот только он поскальзывается на сыром камне, или камень выскальзывает у него из-под ноги, и меч уходит в сторону. Он отскакивает от известняка, рассыпаясь белыми искрами.

Его тело врезается в фигуру, и он вздрагивает, ожидая зубодробительных и когтеобразных атак существа, у которого слишком много суставов и конечностей…

Но этого не происходит. Вместо этого голос горячо произносит:

— Христос на велосипеде.

Артур не двигается. Он не дышит. Он уверен, что его сердце не бьется.

— Опал?

Бледная фигура поднимает голову, и он видит заостренный подбородок, веснушчатые щеки, серые радужки с белым ободком.